vladimirkrym (vladimirkrym) wrote,
vladimirkrym
vladimirkrym

Category:

А ЕСЛИ БЫ НЕ ОКТЯБРЬ? Ч.3.



5. Международная составляющая
Международный аспект эпилога российской монархии, к сожалению, не был как следует прояснен даже в советское время. Сейчас его если и касаются, то либо в духе примитивной «теории заговора», либо с тем, чтобы упрекнуть британских, германских и прочих венценосных родственников Романовых в пренебрежении судьбой августейшей родни. Между тем вопрос стоит гораздо серьезнее.

Опыт мировой истории, известный всем образованным людям, однозначно свидетельствовал: присоединение к лагерю контрреволюции монарха или его близких родственников ввергало страну в кровопролитную гражданскую войну и почти всегда навлекало на нее интервенцию. Так было в Англии XVI-XVII, во Франции конца XVIII, во многих странах Европы и Латинской Америки XIX в. С ходом истории контрреволюция и интервенция становились все более жестокими. Неудивительно, что ответные меры также шли по нарастающей: от казни Марии Стюарт (формально – королевой Елизаветой I, фактически – по настоянию парламента), а затем ее внука Карла I – к гильотинированию Людовика XVI и Марии-Антуанетты с передачей дофина на перевоспитание в семью сапожника-якобинца; от расстрела республиканцами Максимилиана Габсбурга, претендента на воссоздание Мексиканской империи, – до актов «монархомахии» разной политической направленности (буржуазно-республиканской, анархистской, национал-радикальной), стоивших в конце XIX – начале XX в. жизни королям Италии и Португалии, австро-венгерским императрице и наследнику с супругой, сербской королевской чете, персидскому шаху.

Впрочем, явно несправедливо возлагать на революционеров всю ответственность за подобные акции. От них неотделима история колониальной экспансии «цивилизованных» держав, и не только в далекие от нас времена. Уже в начале XX в. японские оккупанты организовали убийство королевы Кореи. А первый прецедент расстрела большинства представителей династии, начиная с 10-летнего возраста, был создан британскими колонизаторами при подавлении индийского восстания 1857-59 гг., лишь номинально и не по своей воле возглавленного последним падишахом из дома Великих Моголов[4].

Таков был мир, в котором разыгралась драма 1918 г., и уже поэтому инкриминировать ее одной стороне – все равно, что обличать людей античности за общепризнанное тогда рабовладение или порицать людей Средневековья за то, что среди них не было атеистов. Но, при всем значении исторических прецедентов, международная составляющая событий лета 1918 г. к ним отнюдь не сводится.

Документально доказано, что как империалистические противники империи, так и ее империалистические союзники имели в 1917-18 гг. детальные планы раздела России. При этом, наряду с грабительскими вожделениями, большую роль играла и классовая заинтересованность в подавлении революции, уничтожении опасного примера и источника поддержки для «своих» трудящихся, народов колоний и полуколоний. Реже вспоминают о том, что империалистические хищники имели колоссальный опыт «обоснования» своих агрессий кабальными соглашениями с кем-либо из формально «законных властей» страны-жертвы.

Можно ли, находясь в здравом уме, сомневаться, что нашлись бы охотники использовать подобным образом любого представителя дома Романовых-Гольштейн-Готторпов? Для этого идеальные условия создавали ярые монархисты, с тех времен и доныне культивирующие версию, будто отречение Николая и Михаила чуть ли не миф, или во всяком случае не имеет законной силы как вынужденное. К этим утверждениям и восходит муссируемое нынешней пропагандой словосочетание «царская семья». Но если она и правда «царская», а не семья граждан Российской республики, сложивших с себя императорский сан, – то интервенты вправе подписать с ними все, что сочтут нужным, или как минимум не признавать законными никаких других властей, пока те не подпишут все, что предложат охотники до российских территорий и их богатств. Отсюда для всякого, кто не намерен идти в беспросветную кабалу вместе со всей страной, остается один вывод – тот, что был сделан Уралсоветом.

В этих условиях у экс-императора и его семейства был один шанс сохранить жизнь и вернуть личную свободу – публично, в недвусмысленной форме отказаться от всяких претензий на власть, от любой политической роли. Только тогда они перестали бы представлять интерес для империалистических хищников и смертельную опасность для своей страны. Но этого шанса Николай и никто из его ближайшей родни не использовали. Наоборот, экс-император и его брат Михаил нарочито облекли свои отречения в расплывчатые формулировки, видимо допуская возможность реставрации и не желая осознать, что на дворе не 1660-й и не 1814-й год. Под стать им вело себя и младшее поколение. Не стоило ли экс-принцессам вместо того, чтобы зашивать драгоценности в нижнюю одежду, пожертвовать их на благо народа, потом и кровью которого они были оплачены? Это, конечно, деталь, но она говорит о многом – под стать сентенции, приписываемой Марии-Антуанетте: «Если нет хлеба, пусть едят пирожные». Чего страна могла ожидать от таких «граждан» перед лицом страшной угрозы?

Могут спросить: почему же никто из западноевропейских монархов не позаботился о том, чтобы вывезти к себе экс-монархов – в предыдущих-то революциях коронованные соседи именно к этому, пусть и имея в виду захватнические цели, всячески стремились? Почему, наконец, от участи уральской группы Романовых столь отличалась судьба другой их группы – крымской, вроде бы отказавшейся сотрудничать с германскими оккупантами и благополучно дожившей до эмиграции под охраной из большевиков, которую сами просили им сохранить?

Остается пожалеть, что и эти вопросы не были должным образом разъяснены в советское время. На основе доступных нам данных можно выдвинуть ряд предположений, которые не исключают, а скорее предполагают друг друга.

По всей видимости, какие-то международные контакты, включавшие вопрос о судьбе «августейшего семейства», имели место. Этим, скорее всего, и объясняется то обстоятельство, что центральные советские власти не спешили с доставкой Романовых из Тобольска в центр, а Уралсовет вообще выступал против этой меры. В случае ее осуществления экс-императора и экс-императрицу пришлось бы, под давлением «левых коммунистов», предать суду, а молодая республика, зажатая между двумя империалистическими коалициями, едва ли могла себе это позволить. Опыт прошлых революций убедительно свидетельствовал: для их зарубежных противников суд над низложенными монархами всегда служил идеальным casus belli – поводом к войне.

Однако и у западных держав руки были изрядно связаны. Во-первых, договориться по столь деликатному вопросу с Советской республикой означало признать ее де-факто, чему они упорно противились. Во-вторых, сказывались межимпериалистические противоречия, причем сам Николай II даже коронованными родственниками воспринимался как дважды предатель: в Берлине ему не могли простить разворота к Антанте после тайного подписания с Вильгельмом II в 1905 г. «договора Бьерке», а в Лондоне – попыток заключить сепаратный мир с Германией, в чем в западных столицах были уверены. В-третьих – что тоже было известно в свое время, – против каких-либо «шашней» с Николаем Кровавым резко протестовало даже реформистское рабочее движение Великобритании, Германии и других стран, а лояльность рабочих «защите отечества» в условиях империалистической войны трудно было переоценить. По некоторым данным, и в Вашингтоне ставили условием вступления в войну на стороне Антанты низложение Николая II. Не мог же президент-демократ В. Вильсон выставить себя в одной компании с владыкой империи, от чьих гонений и погромов бежала за океан немалая часть его электората.

По всему этому для Советской власти, видимо, не представляли серьезной опасности Романовы, находившиеся к западу от Урала. Хотя и здесь злополучный теракт левых эсеров против германского посла Мирбаха мотивировался именно попыткой последнего организовать в Москве монархический переворот. Мирбах был убит 6 июля – всего за 11 дней до расстрела в доме Ипатьева. В промежутке между этими событиями Берлин под предлогом охраны своих дипломатов потребовал ввести в Москву отряд германских войск, на что Советское правительство ответило категорическим отказом. Характерно, что в те же июльские дни был принят декрет о национализации всей собственности семьи экс-императора.

6. «Темная сторона» империалистической войны
Как раз в дни уральской драмы на Западном фронте Первой мировой войны обозначился перелом – провал последнего немецкого наступления, еще недавно угрожавшего Парижу. Стратегическая инициатива окончательно перешла в руки держав Антанты. Но очевидным это стало лишь спустя месяц-полтора. До тех пор – особенно с европоцентристской точки зрения, для большинства современников разумевшейся само собой, – военно-политическая ситуация выглядела патовой.

Конечно, силы Германии были истощены четырехлетней войной; ее союзники и сателлиты – Австро-Венгрия, Болгария и Османская империя – стояли перед катастрофой. Британия и Франция имели стратегический перевес в ресурсах. Но достигался он за счет огромной колониальной периферии, сверхэксплуатация которой грозила катастрофическим взрывом, а в метрополиях усталость народа приближалась к критической черте. Если бы все решалось силами одной Европы, даже включая ее заокеанские владения, не было бы речи ни о чем, кроме варианта, сформулированного еще Энгельсом: «Опустошение, причиненное Тридцатилетней войной, – сжатое на протяжении трех-четырех лет и распространенное на весь континент»[5].

Иные тенденции, в совокупном взаимодействии сформировавшие мир большей части XX века, опирались на новые исторические силы, прорывавшие рамки европоцентризма. Одной из них была международная антиимпериалистическая революция, инициированная российским пролетариатом. Наряду с ней – и против нее – поднимались два новых империалистических центра, в отличие от старых не истощенные войной, а гигантски усилившиеся за ее годы.

Первым таким центром были Североамериканские Соединенные Штаты (САСШ, как их тогда именовали в мире, вопреки претенциозному самоназванию в духе доктрины Монро – «Америка для американцев»). Как известно, за годы Первой мировой войны САСШ из неоплатного должника банков Великобритании и Франции превратились в монопольного кредитора Европы. Лишь на заключительном этапе войны, защищая уже свои капиталы, САСШ вступили в нее, склонив чашу весов в пользу Антанты. Им понадобилось больше года, чтобы реально ввести свои войска в бой. Но Ленин уже вскоре после объявления Вашингтоном войны Берлину, в июне 1917 г., дал с трибуны I съезда Советов четкую оценку новой мировой ситуации: «Германия стоит на краю гибели и после выступления Америки… положение Германии безнадежно…»[6]. С учетом американского фактора расклад сил, казалось, больше не допускал вариантов.

Но в мире начала XX века существовал еще один империалистический центр, сильно уступавший САСШ по общему уровню экономики, но превосходивший заокеанского Голиафа мощью «готовой» военной машины. Речь идет об имперско-милитаристской Японии.

В отличие от держав, взаимно истощенных четырехлетней войной, японский империализм в 1914 г. ограничился захватом германских колоний на Тихом океане. К 1918 г. он располагал отличной военной промышленностью, кстати поставлявшей оружие и боеприпасы воюющей России, и держал в готовности миллионную свежую армию, имевшую опыт успешных войн с Китаем и той же Россией.

Взвешивая потенциал участников раздела и передела мира, Ленин учитывал социально-экономическую отсталость тогдашней Японии и ее финансово-долговую зависимость от Великобритании и Франции. Вместе с тем он подчеркивал, что ослабление старых держав-метрополий давало японскому империализму немалые шансы. Стратегический соперник у него был всего один – Соединенные Штаты.

Назревающее столкновение Японии и САСШ уже в 1916 г. рассматривалось Лениным как «война вполне империалистская, которая грозит многим сотням миллионов людей и подготовляется в продолжение десятков лет»[7]. Кстати, ленинского анализа не избежал и «иммигрантский» аспект конфликта – тот, что и поныне обеспечивает империалистам немалую поддержку в мелкобуржуазной и даже рабочей среде. Владимир Ильич цитирует статью в немецком социал-демократическом журнале по поводу закона об ограничениях для японцев, принятого в крупнейшем штате САСШ в мае 1913 г.: «Население Калифорнии, и прежде всего рабочее население, впрягается в колесницу американских империалистов, давно уже подготовляющих войну с Японией»[8].

Ленин отдавал себе отчет в тесной связи японо-американского противостояния с экспансией монополий обеих стран не только в азиатско-тихоокеанском регионе, но и в Латинской Америке. Монополии САСШ, подчеркивал он, «держат в своем финансовом кулаке всю Америку, подготовляют удушение Мексики и неизбежно придут к войне с Японией из-за раздела Тихого океана»[9].

Предлогом для вступления в мировую войну Вашингтону послужило будто бы перехваченное послание германского дипломата Циммермана, предлагавшее Мексике выступить против САСШ совместно с Германией и Японией. Если верить американской публикации, Токио была обещана Калифорния, Мехико – Техас и другие земли, захваченные САСШ. Подлинный ли это документ или нет (у историков есть разные мнения), он отражает объективные тенденции эпохи. Хотя либеральное правительство Мексики во главе с Каррансой предпочитало мир с САСШ, его главный военачальник Обрегон имел контакты с Германией, а японцы предлагали поддержку врагу обоих – повстанческому вождю Вилье. Мексиканцы не могли не видеть в «великом северном соседе» эксплуататора и агрессора, отнявшего у них в XIX в. больше половины национальной территории, а также инспиратора военного переворота 1913 г. и гражданской войны, унесшей жизнь каждого десятого. Весной 1916 г. Вилья совершил рейд на территорию САСШ; под этим предлогом Вильсон послал через границу интервенционистские войска генерала Першинга (сразу приходит на ум нынешняя «борьба с международным терроризмом»). Однако регулярная армия Мексики, прошедшая долгую войну, по численности мало уступала всей североамериканской, а по боевому опыту ее превосходила. В феврале 1917 г. Вашингтону пришлось отвести войска Першинга за Рио-Гранде, чтобы вскоре отправить экспедиционный корпус под его командованием в Европу.

В мае 1917-го, вернувшись из эмиграции на родину, Ленин вновь обратился к теме, приобретавшей для революционной России особую актуальность. Вступление САСШ в Первую мировую войну он поставил в прямую связь с намерением их правителей, «скрываясь за высокими идеалами борьбы за права малых народностей, создать сильную постоянную армию». Лидер большевистской партии также отмечал, что для Вашингтона участие в европейской войне означало и подготовку к решающей схватке с Японией.

Как показывают дневниковые записи французского военного атташе в России в 1917-18 гг. Ж. Садуля, и в странах Антанты были всерьез обеспокоены тем, в какую сторону обратится самурайский меч. Некоторые круги в Лондоне и Париже строили авантюристические планы ввода крупных сил японской армии в европейскую Россию с целью воссоздания восточного фронта против Германии, в первую же очередь для удушения Советов. Другие, в их числе Садуль, всерьез опасались, как бы Япония не переметнулась на сторону Германии. Как известно, опыт последующих десятилетий эти опасения полностью подтвердил.

Тенденция к японо-германскому сближению опиралась не только на общую для империалистов, опоздавших к разделу мира, враждебность колонизаторам со стажем, успевшим отхватить лучшие куски. Прочную основу сближения составляло глубинное сходство режимов – юнкерско-монополистического в Германии и самурайско-монополистического в Японии. Оба сохраняли сильные средневековые пережитки, оба были насквозь милитаристскими, органически враждебными не только революционному пролетариату и угнетенным народам, но и буржуазной демократии. В дальнейшем в этих странах сложились «оптимальные» условия для самых жестоких форм фашистской диктатуры.

Судя по всему, к 1918 г. японский империализм, охарактеризованный Лениным как «военно-феодальный», подошел к подобной диктатуре ближе, чем германский собрат. Рабочее движение Страны Восходящего Солнца, едва начавшее выходить из зачаточного состояния, уже в 1910 г. подверглось жестокому разгрому под предлогом ПОДГОТОВКИ ПОКУШЕНИЯ НА МИКАДО. Претендуя на гегемонию в раздробленном Китае, Японская империя имела резервы в лице милитаристских режимов самой населенной страны мира. Дополнительным подспорьем служили иллюзии националистов всей Азии, видевших в Японии «освободителя» от ига «белых» колонизаторов и еще не уразумевших, что гнет империалистов не зависит от цвета их кожи.

О более адекватном покровителе российскому монархо-фашизму не приходилось и мечтать. Характерно, что большинство лидеров крайне правого крыла контрреволюции (Корнилов, Маннергейм, Колчак, Семенов, Анненков, Унгерн) имели опыт разного рода миссий в Азии. Еще в 1916 г. Владимир Ильич, прогнозируя победу социалистических революций, считал вполне возможным, что «Япония с Китаем… двинут тогда против нас – сначала хотя бы дипломатически – своих Бисмарков…»[10].

Ленин обращал внимание и на разворот политики Токио в отношении недавнего противника: «Известно, что между Россией и Японией, в дополнение к их прежним договорам (например, к договору 1910 года, предоставлявшему Японии «скушать» Корею, а России скушать Монголию), заключен уже во время теперешней войны новый тайный договор, направленный не только против Китая, но до известной степени и против Англии… Япония при помощи Англии побила в 1904-1905 году Россию и теперь осторожно подготовляет возможность при помощи России побить Англию»[11].

Все эти политико-дипломатические сдвиги, в свете давнего стремления Токио к сближению с Берлином, интересовали Ленина и в плане возможности сделок обеих сторон с российской реакцией: «Германия могла бы согласиться и еще на какие-либо «уступочки» царизму, лишь бы реализовать союз с Россией, а, может быть, еще и с Японией против Англии». В то же время он подчеркивал опасность таких поползновений для самого существования режима Николая II, экономически и политически зависимого от союзников по Антанте: «При теперешнем состоянии России ее правительством могли бы тогда оказаться Милюков с Гучковым или Милюков с Керенским»[12]. Как известно, в предстоявшем году события именно так и развернулись.

Летом 1917 г. Владимир Ильич был убежден, что глобальный размах межимпериалистических противоречий обеспечивает международные условия для поступательного развития российской революции. В среднесрочной перспективе он был совершенно прав. Но прежде чем эта перспектива определилась, Советской стране пришлось пройти «между Сциллой и Харибдой», миновать ряд моментов, крайне опасных и для нее, и потенциально для всего человечества.

Tags: #ВеликаяОктябрьскаясоциалистическаяревол, #история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments