Приливы и отливы в движении латиноамериканских левых. Ч.2.

2. Возможности различных левых течений.

Главное, что отличает «Розовый прилив» от классических латиноамериканских левых —это не только более радикальная воля последних. Энергичное продавливание реформ с их стороны обусловлено, как мы уже говорили, их способностью идти на радикальные шаги. Особая уверенность в своих способностях в свою очередь коренилась в больших преобразовательных возможностях. Чтобы понять это различие, необходимо задать концептуальные рамки, которые позволят вскрыть механизм политического давления угнетенных групп. Существуют две оси, вокруг которых выстраивается сила групп трудящихся, — мобилизационные ресурсы и структурные рычаги давления.

К мобилизационным ресурсам относятся социальные связи, организации и структуры, которые помогают трудящимся объединиться для коллективных действий. Способность народных масс к мобилизации строится на общих ресурсах, которые поддерживают организационные связи, культуры и инфраструктуру. Это позволяет людям труда преодолеть разобщенность и издержки, которые часто тормозят коллективные действия. Разобщенные рабочие и беднота могут иметь самые разные насущные потребности, что часто служит препятствием для выработки единой политической программы.

Кроме того, столкновение с силами правящих верхов обходится им очень дорого. Без объединяющей силы крепкой и кипучей организации им трудно поддерживать солидарность и готовиться к коллективным действиям. Иными словами, мобилизационные ресурсы дают рабочим и другим бедным слоям населения возможность создавать и сохранять организации, необходимые для конфронтации с правящим классом.

Самый очевидный пример такого ресурса — профсоюзы. Профсоюзы — классический инструмент, с помощью которого рабочие развивают солидарность и сокращают расходы на проведение политических акций. Но есть и другие примеры, не связанные с трудовой занятостью. Хрестоматийный пример — роль североамериканских негритянских церквей в движении за гражданские права чернокожих. В числе других примеров можно назвать гражданские ассоциации, политические партии, квартальные и районные объединения и т.д., которые стягивают ресурсы, помогают выработать общее самосознание, наладить доверительные связи и скоординировать действия отдельных участников.

Структурная власть, напротив, проистекает из системы рычагов давления, которыми простые люди обладают за счёт своего положения в сферах, представляющих ценность для верхов общества. В отличие от мобилизационных ресурсов, которые необходимо выстроить, структурные рычаги уже встроены в позицию, занимаемую низами общества в экономике. Ключ к ним — это сам факт, что правящие классы зависят от труда людей как источника своего богатства и дохода. Прекращение рабочими и крестьянами своего труда становится непомерным бременем для экономических верхов; так работает рычаг, который вынуждает центры власти идти на уступки. Простой отказ от участия в привычной деятельности угрожает подорвать власть правящего класса. Чем больше рабочих и бедных слоев населения вовлечено в сферы, имеющие значение для правящего класса, тем выше потенциал их структурных рычагов.

Организационная сила и структурные рычаги связаны между собой, но это разные вещи. Возможна ситуация, когда группам удается создать большое устойчивое движение, лишенное структурной экономической составляющей. Распространена и обратная ситуация, когда заняты позиции в ключевом секторе экономики, но не выходит создать организацию, которая позволила бы воспользоваться этим положением. Если сравнить возможности классических левых и левых «Розового прилива» по этим двум аспектам, становится легче объяснить их успехи и промахи. Я выдвигаю два тезиса. Во-первых, достижения классических левых коренились в мощных структурных рычагах давления. Повышенное структурное влияние в свою очередь вдохновляло рабочих и бедные слои населения на создание эффективной организации и укрепляла уверенность в себе, что необходимо для требований радикальных реформ. «Розовый прилив», напротив, поднялся за счет относительно внезапного и мощного роста мобилизационных возможностей при слабом структурном влиянии. И хотя мобилизация оперативно созданных объединений обеспечила проведение быстрых реформ, они исчерпали свой потенциал в отсутствие эффективных структурных рычагов. А это положение дел, в свою очередь, было вызвано двумя парадоксальными переменами.

Возможности классических левых в Латинской Америке исходили из стратегий экономического роста и получения прибыли, избранных враждебными им экономическими и политическими верхами. Модернизация, продвигаемая деловыми и правящими кругами, позволила рабочему классу занять экономические сферы, которые имели важнейшее значение для целей верхов общества. Рабочие движения, профсоюзы и их партийные организации использовали этот рычаг для достижения структурных изменений. Угроза с их стороны была столь ощутимой, что верхи приняли решение совместно подавить его. Опыт «Розового прилива» принципиально иной. Десять лет сопротивления неолиберальному режиму (или даже больше) настолько стимулировали рост объединяющего потенциала угнетенных, что он смог подняться на невиданный уровень. Вооруженная обновленными организационными ресурсами городская беднота восстала, свергла правительства и поставила на их место дружественных левых. Добившись власти, левые правительства в конечном счете оказались парализованы, будучи зажаты в рамки неолиберальной модели, которую они получили в наследство. Народные массы давили как могли, но большего их мобилизация достичь была не в силах.

Исчерпав свой революционный потенциал, угнетенные «Розового прилива» столкнулись с тем, что у них нет рычагов давления, необходимых для движения вперед. В отсутствие союзников со структурным потенциалом, которые могли бы одолеть экономическую верхушку, левые правительства бросили все усилия на поддержку своих сторонников посредством неокорпоративистских социальных вливаний. При этом они избегали прямой конфронтации с ведущими секторами экономики, доходы которых сами же перераспределяли. Как ни парадоксально, но по существу именно обязательства «Розового прилива» перед своим электоратом из городской бедноты препятствовали проведению более решительных реформ. Стесненность «розовых» правительств, таким образом, вовсе не связана со стремлением защитить интересы сырьевой экономической верхушки или реставрировать неолиберальный режим. Их нерешительность есть, скорее, симптом реализации наименее затратной стратегии удовлетворения интересов своих сторонников и обеспечения своего переизбрания, невзирая на существующие структурные ограничения.

И здесь следует упомянуть еще один важный фактор, который объясняет провал «Розового прилива». Уменьшение полезной отдачи от силы народной мобилизации создало негативную динамику, которая подорвала организационные ресурсы угнетенных. Поскольку городской бедноте было все сложнее поддерживать объединяющий потенциал, а правительства «Розового прилива» нуждались в некоторой организованности сторонников, обе стороны пришли к своего рода соглашению: государство обменивало политические ресурсы и социальные выплаты на организованную поддержку со стороны низового электората. Такое соглашение повышало градус участия городской бедноты в политической жизни, но вместе с тем закрепляло модель клиентелы.

В результате зависимость бедного населения от государственной поддержки выросла, что способствовало дальнейшему снижению способности народных организаций подталкивать правительства «Розового прилива» к глубоким преобразованиям. Этот контраст — между патернализмом и клиентелой с одной стороны, и мобилизацией с опорой на структурные рычаги, с другой — и разделяет судьбы двух левых движений Латинской Америки.

3. Классические латиноамериканские левые

Как ни странно, взлет классического левого движения в Латинской Америке стал возможен благодаря проектам модернизации, инициированным верхами. Впервые со времен Мексиканской революции народные массы региона стали представлять серьезную угрозу для правящего класса. В основе движения стоял организованный рабочий класс, сформировавшийся в наиболее экономически развитых странах в ходе роста промышленного производства после Великой депрессии, а также «крестьянские» повстанцы, которые взялись за оружие в ответ на капиталистические преобразования в сельскохозяйственном секторе. Эти эффективные левые движения, имевшие в основе радикальные сегменты профсоюзов, восставшие общины и организации сельского пролетариата, поддерживались, а зачастую и координировались сочувствующими студентами и профессиональными революционерами низшего звена.

Импортозамещающая индустриализация и аграрная модернизация

Верхи реагировали на проблемы и на новые возможности мировой экономики, преследуя собственные интересы, но в то же время способствовали наращиванию возможностей народных масс вести борьбу. Усилия верхов по модернизации экономики за счет индустриализации или продвижения агропромышленного экспорта обеспечили условия для формирования рабочего класса и выступлений сельских трудящихся. Без этих усилий структурная и организационная опора классических левых никогда не обрела бы ту мощь, которой впоследствии обладала.

Процесс был запущен Великой депрессией. В крупных экономиках, главным образом в Южной Америке, правящий класс ответил на сокращение торговли и неразбериху военных лет принятием модели развития, ориентированной на внутренний рынок, которая получила название «импортозамещающей индустриализации». Правящие классы этих стран видели, что глобальный кризис бьет по стратегиям извлечения прибыли за счет традиционной торговли сырьем. Ограничения торговли на традиционных рынках, сокращение доходов от экспорта привели к финансовому коллапсу и резко подорвали способность импортировать готовую продукцию. Потеря возможности ввозить продукцию извне убедило страны в необходимости развивать местную промышленность. Государство поощряло инвестиции местного бизнеса в местные же производства, которые в начале XX века развивались достаточно медленно. Новая экономическая стратегия имела еще одно преимущество — она улучшала возможности политической верхушки отстаивать свои позиции в глобальной системе государств, так как экономика их стран росла, а производственная база расширялась.

В Центральной Америке экономические трансформации фактически шли по противоположной логике. Пока государственные руководители меняли индустриальные структуры в более крупных экономиках региона, на Панамском перешейке рынок перестраивал аграрный сектор. После войны верхи более отсталых стран Центральной Америки стали вкладываться в новые секторы агропромышленного комплекса, чтобы воспользоваться преимуществами растущего глобального рынка на волне экономического бума. Государство участвовало в процессе, но играло куда меньшую роль в расширении и диверсификации сельскохозяйственного капиталистического сектора. Он развивался благодаря возможностям, которые открывало для аграрных олигархов расширение рынка таких традиционных культур, как кофе, а также новых товаров, требовавших большей обработки, например, сахара и хлопка.

Основные черты преобразований промышленности, проводимых верхами

Инициативы верхов не только изменили базовые структуры общества латиноамериканского мира, но и создали новую расстановку классовых сил, которые сыграли ключевую роль в формировании и подъеме левого движения. Стоит отметить три черты импортозамещающей индустриализации, которые задали горизонт возможностей рабочего класса. Во-первых, это основополагающий индустриальный порядок, противопоставленный традиционному товарному производству. Перенаправление ресурсов в производственную сферу привело к тому, что многие тысячи малоквалифицированных рабочих оказались вовлечены в сложные производственные процессы. Во-вторых, импортозамещение означало реализацию плановых мер по переходу от производств низкого уровня, текстильной и пищевой промышленности, к созданию интегрированных промышленных комплексов, которые объединяли производство основных товаров, таких как сталь, с обрабатывающим прозводством, которые дают на выходе готовую продукцию, обладающую большей добавленной стоимостью.

Главная цель этой вертикальной интеграции — развитие отраслей по производству товаров промышленного назначения с целью усиления местного промышленного комплекса и избавления экономики от зависимости от импорта оборудования. Попытка занять более высокое место в промышленной иерархии привела к тому, что более квалифицированные рабочие оказались заняты в более специфических и технологически более сложных областях.

И, в-третьих, стратегии индустриализации, проводимые верхами, придавали особую значимость «командным высотам» экономики, т.е. ключевым направлениям, которые считались незаменимыми для реализации всей программы и рассматривались как «священные коровы». Речь идет о финансовой системе, инфраструктуре, внешней торговле, транспорте и тяжелой промышленности — государство подходило к ним с особой заботой, предоставляя особые льготы. Гарантированные и постоянно растущие инвестиции в стратегически важные сферы не только обеспечили их надежной защитой, но и обеспечили большой приток рабочей силы. Все три перечисленных фактора действовали на фоне снижения реальной безработицы, поскольку индустриальная экспансия вовлекла сотни тысяч трудящихся с недостаточной занятостью из «традиционных» секторов экономики.

Индустриализация и трансформация экономики

Трансформация общества в странах Латинской Америки носила глубокий и разительный характер. В более развитых странах по мере реализации плановых проектов простые производства росли и превращались в более сложные интегрированные промышленные комплексы. В период расцвета импортозамещающей индустриализации доля промышленного производства в крупных экономиках достигла почти трети ВВП. Для сравнения, в США пик промышленного производства пришелся на послевоенный бум середины 1950-х, когда оно составляло 35% ВВП. Даже в странах, где экономическая инфраструктура ориентировалась на производство сырья, промышленное производство бурно развивалось.

Движущей силой преобразований был массированный приток инвестиций в машиностроение и технологии. В Аргентине, например, инвестиции бизнеса в промышленное производство утроились — с 2% ВВП в начале 1940-х годов до 6% на начало 1960-х. Через десять лет рост только набрал обороты[Hofman, 1999, p. 192- 193]. В Чили политика импортозамещающей индустриализации началась позже и с меньшим размахом. В 1940-е и до начала 1950-х, вопреки планам увеличить промышленное производство, инвестиции в промышленный сектор не росли, однако за десятилетие, которое закончилось победой христианских демократов на выборах 1964 г., государственная поддержка отрасли стала заметной. Ежегодные инвестиции в машиностроение в среднем составляли 7,5% ВВП. Инвестиции бизнеса оставались на том же уровне и в годы правления Фрея, целеустремленного модернизатора от буржуазии, и даже в течение первых двух лет правления социалиста Альенде. Бразилия — самый яркий пример перенаправления капиталовложений в промышленный сектор экономики, где ежегодные инвестиции в производство средств производства удвоились в период с 1950 по 1964 год, когда был свергнут реформатор Жуан Гуларт, а за последующие пятнадцать лет выросли в четыре раза!

Постоянные инвестиции в промышленность преобразовали экономику латиноамериканских стран. Страны Южного конуса, как и Мексика, стали обществами с преимущественно городским населением, занятым в промышленном секторе. Так, например, Бразилия, где в 1950 г. главным экспортным товаром все еще оставался кофе, создала самый мощный индустриальный сектор в регионе — за два десятилетия промышленное производство выросло с 17 до примерно 25% ВВП. На пике рабочих выступлений накануне военного переворота 1964 г. промышленность уже составляла более 22% всего производства. В Чили промышленный сектор за 20 лет к 1972 году увеличился вдвое и на момент военного переворота составлял почти четверть ВВП. Самый сильный индустриальный бум пережила Аргентина. В начале 1960-х промышленное производство в этой стране составляло 28% ВВП, а к концу второго витка индустриализации в середине 1970-х — свыше трети.

Такие отраслевые подвижки привели к радикальному перераспределению трудовых ресурсов, которые до недавнего времени были представлены преимущественно сельским населением. К 1970 году в Аргентине, Уругвае, Чили и Венесуэле в сельском хозяйстве было занято менее четверти трудовых ресурсов. Даже в Перу и Бразилии, где долгое время преобладало сельскохозяйственное производство в форме крестьянских хозяйств и плантаций, число трудящихся в аграрном секторе сократилось менее чем до половины.

Результаты впечатляли. По всему региону развитие промышленного сектора способствовало общему подъему экономики, в некоторых случаях темпы роста были самыми высокими в мире. Так, например, бразильская экономика, главной статьей экспорта которой в 1950 г. являлся кофе, через 20 лет поставляла на мировой рынок грузовики и химическую продукцию. В этот период средний годовой рост составлял 7,5%, с середины 1960-х — свыше 10% ежегодно. В те же 1960-е рост мексиканской экономики в среднем составлял 7% в год. Даже Аргентина, где индустриализация то начиналась, то прекращалась, за период с начала 1950-х до середины 1970-х практически удвоила совокупный национальный продукт. Также и в Чили ВВП в 1972 году был на три пятых выше, чем на момент консолидации мер импортозамещающей индустриализации в середине 1950-х. Иными словами, промышленное развитие было не только неслыханно прибыльным для местной экономической верхушки, но и служило надежной формулой стабильности и успеха на выборах в случае, если политические последствия удавалось удерживать в разумных пределах.

Индустриализация и формирование рабочего класса

Новые стратегии накопления сказочно обогатили экономическую верхушку. Они открывали прибыльные возможности в новых, жизненно важных областях, которые пользовались гарантированной поддержкой государства. Но они же высвободили силы, которые представляли для верхов массу опасностей.

Главной среди них был рабочий класс, который обрушился на правящую верхушку со всей новообретенной мощью. Безусловно, некоторой дестабилизации нельзя было избежать, поскольку весь этот период в регионе отмечен признаками демократизации. Но какую бы власть ни передавали простым гражданам, ее многократно усиливал тот факт, что рабочие оказались на ключевых позициях, с которых они могли легко саботировать реализацию интересов верхов. Зарождавшийся рабочий класс воспользовался своим стратегическим положением, чтобы создать мощные трудовые организации. Затем он мобилизовал организационный ресурс, чтобы оказывать давление на верхи и выдвигать все более радикальные требования.

Мощный рост сопровождался притоком рабочей силы в город. В годы импортозамещающей индустриализации прирост рабочих мест равнялся приросту населения. Даже в условиях демографического взрыва и неистощимого, казалось бы, притока внутренних мигрантов из сельской местности растущая промышленность не успевала достаточно быстро вбирать прибывающие трудовые потоки. С 1950 по 1973 гг. даже при сохранении среднего числа рабочих часов на душу населения общее число отработанных часов стремительно росло. Бразилии в 1960 г. требовалось на 37,5% больше трудочасов, чем в 1950 г., а десятилетие спустя этот показатель вырос еще на 29%[10]. За двадцать лет потребность аргентинской промышленности в человеко-часах выросла почти на треть. Общее количество трудочасов в Мексике выросло на 50%. В Чили их общее число в промышленном секторе за период с 1960 по 1970 год выросло на четверть[Hofman 1999, p. 59]. При этом повсеместно производительность рабочих выросла многократно. В Аргентине и Чили она удвоилась за период с 1950-х по середину 1970-х, а в Бразилии и Мексике почти утроилась.

В условиях растущей потребности в трудовых ресурсах и узкого рынка труда, а также роста экономики и производительности, массы оказались сконцентрированы в прибыльном промышленном производстве. За годы реализации программы импортозамещающей индустриализации доля рабочего населения достигла невиданного (и более не превзойденного) уровня. В Бразилии доля промышленных рабочих выросла с одной десятой до одной седьмой части экономически активного населения[11]. В Чили доля индустриальных рабочих выросла с 15% до почти четверти в 1973 г. В Аргентине доля занятых в промышленном секторе слегка упала по сравнению с пиком 1960-х, но в 1975 г. все еще составляла почти четверть всего трудящегося населения. Трудясь на тех самых производствах, которые играли ключевую роль в успехе стратегий государства и бизнеса, рабочие осознали, что выступают незаменимым элементом в экономическом процветании верхов.

Рабочее движение понимало, что если оно перестанет сотрудничать с власть имущими и откажет им в своем ресурсе — способности и желании работать, — или хотя бы будет этим угрожать, то реализация стратегий будет приостановлена или даже случится коллапс. Столь мощный рычаг давления становился еще эффективнее с подключением других важных отраслей — транспорта и строительства. С учетом рабочих этих секторов, которые создавали и связывали между собой промышленные комплексы растущей стратегической значимости, доля рабочего класса, обладающего структурными рычагами давления, к 1970-м годам в Бразилии выросла до одной четвертой, до трети с лишним — в Чили, и приблизительно до двух пятых — в Аргентине. Когда каждый четвертый или каждый третий рабочий понимает, что принципиально важен для получения прибыли работодателем, классовая уверенность безмерно растет.

По мере индустриализации росла и численность профсоюзов. Выгодная позиция рабочих и уверенность в себе, которая из нее проистекала, способствовали усилению организации рабочего движения. Когда рабочие осознали свое позиционное преимущество, они стали строить более сильные организации. Конечно, порой их поддерживали мощные институты, как, например, в Аргентине и в меньшей степени в Бразилии. Но без понимания своего потенциала рабочие, возможно, не решились бы растрачиваться на профсоюзы и тем более не пустили бы их в бой. Сама реальность в большей степени, чем поддержка государства или сторонников, стояла за усилением профсоюзного движения, особенно в стратегически важных отраслях. В Бразилии, где рабочее движение было самым слабым, в профсоюзы вступила одна пятая всех трудящихся: за период с 1965 по 1975 г. число участников профсоюзных организаций выросло вдвое — с 1,6 до 3,2 млн. В Чили численность профсоюзов увеличилась втрое за десять лет, предшествовавших свержению Альенде; к 1973 г. членами профсоюзов было полмиллиона рабочих. Самая мощная организация рабочего движения сложилась в Аргентине. Здесь государство поощряло профсоюзное движение, и к концу второго срока Перона членство рабочих в профсоюзах достигло немыслимых 50%!

Рабочие движения региона, занимавшие стратегически выгодную структурную позицию, а теперь еще и хорошо организованные, не колеблясь, использовали свой мобилизационный потенциал. В Бразилии наиболее боевые отряды рабочих, главным образом в сталелитейной отрасли, подняли волну забастовок, которая в конце концов стала фактором, ускорившим осуществление военного переворота 1964 г. В 1958 г. состоялась всего 31 крупная забастовка; но после того как вице-президент Гуларт стал президентом, рабочие усилили давление. К 1963 г., когда генеральное командование рабочих (Всеобщая конфедерация труда, CGT) возглавило «забастовку 700 тысяч», произошло 172 крупных случая остановки производств, которые парализовали главные промышленные центры и стали предупреждением для верхов[Roxborough, 1994, p. 351].

Наиболее мощные волны промышленных восстаний потревожили экономический и политический порядок в Чили и Аргентине. В Чили восстания уже были обычным явлением в начале 1960-х, когда рабочие организовывали в среднем 250 забастовок в год[12]. Но агрессивное проведение индустриализации в правление Фрея буквально взорвало движение рабочего сопротивления. В период с 1964 по 1969 г. правительство Фрея переживало порядка 1000 забастовок в год. Даже когда в 1970 г. к власти пришли коммунисты и социалисты, главная трудовая федерация во главе с означенными партиями не могла сдержать неумолимую волну забастовок. В первый год правления Альенде произошло 1800 забастовок, а двумя годами позже — 3300{IX}.

Похожая история произошла и в Аргентине. Волна выступлений индустриальных трудящихся, которая смела антиперонистскую военную хунту, не стихла, когда любимый каудильо рабочих с триумфом вернулся к власти в 1973 г. На деле Перон был встречен эскалацией забастовочного движения, так как рабочие рассчитывали на поощрительные уступки[Torre, 2004]. Постоянные массовые забастовки сотрясали страну: их число выросло с 550 в 1974 г. до 1250 в 1975 г. Движение угрожало не только производству и прибыли, но и частной собственности, самому основанию буржуазного режима; оно, действуя поверх голов своих официальных представителей, настаивало на расширении экспроприации и углублении политических преобразований.

Кумулятивный эффект нового радикализма рабочего движения спровоцировал яростный отпор правящих классов региона. В более индустриальных странах государство стремилось подорвать основания силы рабочего класса, даже если для этого приходилось жертвовать моделью развития, в которую они инвестировали и которой гордились. Каждый переворот в Латинской Америке — в 1964 г. в Бразилии, в 1966 г. и 1976 г. в Аргентине, в 1973 г. в Чили, в 1975 г. в Перу — ставил целью перестроить экономику таким образом, чтобы реставрировать непререкаемую власть буржуазии[13]. Военный переворот Пиночета против Альенде безжалостно разрушил трудовые организации и разогнал левые партии, без колебаний физически уничтожая самых ярых борцов. Едва ли не в одночасье был уничтожен самый передовой рабочий класс региона и, подобно выжившим после стихийного бедствия, из руин поднялись лишь разрозненные и подавленные его члены. В Аргентине, как в Бразилии и Перу, напротив, корпоративизм столь глубоко встроил профсоюзы в государство, что попытка военных разорвать связи, объединяющие рабочих, провалилась, даже когда дело дошло — в Аргентине — до массовых убийств, смахивающих на попытку геноцида.

Что важнее, чилийские левые не смогли оправиться из-за перемен в экономике, вызванных цепочкой кризисов, уничтоживших за короткий период и целые производственные отрасли. В Аргентине выживание стратегических секторов импортозамещающей индустриализации обеспечило сохранение влияния рабочего движения вплоть до начала 1980-х. Как и в Бразилии, здесь эффективная мобилизация сыграла решающую роль в восстановлении демократии до того, как генералы смогли «реорганизовать»{X} общество. Товарищи Лулы инициировали вторую волну рабочих протестов, в ходе которой число забастовок с 1979 г. ежегодно почти удваивалось, достигнув пика в 1500 остановок производства в 1986 г. и обошедшись работодателям в 50 млн. потерянных трудодней. В этой кузне был выковано «новое профсоюзное движение», которое дало жизнь Партии трудящихся Бразилии[14]. Схожим образом крепкие промышленные профсоюзы Аргентины возглавили волны забастовок, которые к 1981 г. приобрели наступательный характер и лишили генералов власти[Munck, 2010].

Однако упадок рабочего движения и вместе с тем потеря влияния классическими левыми случились тогда, когда рыночные реформы привели к экономической реструктуризации, которая впервые была опробована в рамках чилийской «шоковой терапии». Верхи начали отход от форсированного индустриального развития, понимая, что постоянная нестабильность есть неотъемлемая черта импортозамещающей индустриализации. По мере того, как экономика открывалась иностранной конкуренции и избавлялась от протекционизма, промышленная система, которую выстраивала импортозамещающая индустриализация, постепенно деградировала. Заменив одну модель развития на другую, верхи разрушили основание силы левых.

Аграрный путь левого радикализма

Закат левого движения в Южном конусе не означал конца радикализма в Латинской Америке вообще. Когда рабочие движения и партии потерпели поражение в промышленных регионах Латинской Америки, в трех странах Центральной Америки — Никарагуа, Сальвадоре и Гватемале — на авансцену выдвинулся новый левый фронт. Эти движения, которые изначально вели вооруженную борьбу, а не следовали методам рабочего сопротивления, возникли и окрепли как прямое следствие модернизации сельского хозяйства.

Сельская агитация была важной составляющей стратегии южноамериканских левых. Изменения, вызванные в сельской жизни индустриализацией, активизировали работников села, которые внесли свою лепту в радикальное движение. В Перу, например, работники конкурентоспособных плантаций, работающих на экспорт, стали левыми партизанами[Paige, 1975]. В Чили земельная реформа, передача в собственность арендованной земли изменили структуру социальных отношений в деревне. Бывшие арендаторы и безземельные трудящиеся стали мощной силой, повлиявшей на решение самых спорных политических вопросов того времени[Loveman, 1976]. Однако сельский радикализм в Центральной Америке заслуживает отдельного внимания, потому что капиталистические преобразования в сельском хозяйстве региона заложили основу уникального пути к массовым выступлениям.

Главный результат выступлений в сельских районах заключался в проведении реальных демократических реформ и полном уничтожении репрессивной трудовой системы, на которую опирались сельскохозяйственные олигархи[Paige, 1998]. Сандинисты подняли всеобщее восстание и свергли режим Сомосы в 1979 году. В соседнем Сальвадоре Фронт национального освобождения дважды пытался повторить успех соседей. Дважды им это почти удалось. Сначала в 1979 г., а затем в решительном наступлении 1981 г., когда повстанцы смогли занять значительную часть столицы, — но всякий раз их останавливал военный олигархический режим. Гватемальские партизаны создали менее эффективные вооруженные формирования, и к началу 1980-х они были фактически разбиты, но даже в неравной схватке сопротивлялись геноциду, ставшему реакцией режима, и смогли добиться патовой ситуации. Сальвадорское восстание лучше всего иллюстрирует, чего добились левые: массовое вооруженное выступление сельского пролетариата столь дорого обошлось традиционной аграрной олигархии, что она пересмотрела свои базовые интересы. Сделав нежизнеспособными внеэкономические формы эксплуатации труда, восстание вынудило правящий класс переключиться на торговлю и промышленность[Wood, 2000]. Отход от принудительного контроля труда в силу его неприбыльности открыл дорогу согласованному с низами переходу к демократии. Успех сельского радикализма в Центральной Америке объяснялся сочетанием массовой организации и структурных рычагов давления, которое во многом непохоже на классическую модель сопротивления в Южной Америке.

Рене Рохас

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened