Язычество древних славян. Б.А. Рыбаков. Лада. Ч.1.

Язычество древних славян. Б.А. Рыбаков.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ИСТОКИ СЛАВЯНСКОЙ МИФОЛОГИИ.

Глава седьмая. Рождение богинь и богов. Лада.

Из женских божеств славянского мира нам осталось рассмотреть загадочных рожаниц,упоминаемых почти в каждом древнерусском поучении против язычества, и Ладу, широко известную в славянском фольклоре и упоминаемую в польских источниках уже в XV веке.

Для удобства рассмотрения первоначально надлежит остановиться на материалах, связанных с Ладой, так как рожаницы всегда упоминаются совместно с мужским божеством Родом, и поэтому «родо-рожаничный» комплекс следует разобрать в самом конце, после ознакомления со всеми женскими и мужскими божествами.

Учёные, исследующие славянскую мифологию, нередко задают вопрос: была ли у славян богиня Лада? В решении этой загадки обилие исторических и фольклорных материалов столкнулось с рассудительностью учёных.

С одной стороны, мы располагаем данными о широчайшем распространении имени Лады в фольклоре всех славянских, и даже некоторых балтийских народов, и сведениями историков начиная с XV века, а, с другой стороны, целый ряд крупных исследователей конца XIX – начала XX в. выразил категорическое сомнение в существовании такой богини.

Литература о Ладе велика и крайне противоречива. Точки зрения высказывались прямо противоположные.

В 1884 г. А. С. Фаминцын подвел итоги обширному кругу этнографических материалов всех славянских стран, связанных с Ладой. (95 Фаминцын А. С. Божества древних славян. СПб., 1884, с. 254-274. Обзором Фаминцына широко воспользовался Л. Нидерле в своих «Старожитностях» (с. 170 – 176).

Фаминцын считал, что Лада – богиня брака и веселья, славянская Bona Dea, связанная с весенними и свадебными обрядами. Если бы он на этом и остановился, то, возможно, последующих споров было бы меньше, так как это положение прочно базировалось на источниках, чего нельзя сказать о другом его тезисе. Фаминцын полагал, что, кроме богини Лады, существовал ещё бог Лад или Ладо, которого он отождествлял, с одной стороны, со славянским Ярилом (?), а с другой – с Аполлоном Соранским. (96 Фаминцын А. С. Божества древних славян, с. 266, 274.)

Источником его ошибки явилось то, что звательный падеж от имени богини «Ладо» он принял за имя мужского божества (от имени «Ладъ» апеллятив был бы «Ладе»), и некоторые фольклорные материалы, в которых женский род заменялся мужским лишь в силу утраты первоначального смысла, Фаминцын истолковал в пользу существования бога Лада. Впрочем, автор сам не был особенно уверен в существовании мужской ипостаси и в свой окончательный список славянских божеств он включил только богиню Ладу, но путаница в его труде вызвала неблагоприятное отношение ко всем его построениям в целом. (97 Фаминцын А. С. Божества древних славян, с. 304.)

Продолжая исследовать весеннюю обрядность, Фаминцын в 1895 г. высказал интересную мысль о сходстве весенних и летних (купальских) обрядов с античным мифом о Деметре и Персефоне, что вскоре было значительно подробнее и на более широком материале показано Д. Фрэзером в его «Золотой ветви».(98 Фаминцын А. С. Богиня весны и смерти…)

Резко выступил против таких построений Е. В. Аничков, исходивший из отрицания связи обряда с мифом и из недоверия к фольклорному материалу. Считая, что в фольклоре многое уже прикрыто идеей христианского бога, он писал: «Приподнять это церковное наслоение и заглянуть в далёкое прошлое дохристианской старины только на основании этих ничтожных намёков поэтому нечего и думать». (99 Аничков Е. В. Весенняя обрядовая песня на Западе и у славян. От обряда к песне. СПб., 1903, ч. I, с. 119.)

Такой пессимистический скептицизм привел Аничкова к тому, что, дважды упомянув слово «обряд» в заглавии своей книги, он по существу обошёл эту важную тему молчанием, не раскрыв, как это ни странно, аграрной сущности весенней обрядности.

К статье Фаминцына Аничков отнесся весьма пренебрежительно: «К такому методу (методу установления связи между древним мифом и этнографическим обрядом. – Б. Р.) достаточно приложить немного фантазии и тогда по старой канве античных рассказов о богах можно развести какие угодно мифологические узоры». (100 Аничков Е. В. Весенняя обрядовая песня…, ч. I, с. 111-112.)

А по поводу интересующей нас богини Лады Аничков высказался очень категорично: «…славянский Олимп не играет никакой роли в исследовании народной обрядности. Не говоря уже о богине Весны, о разных Лелях, Ладах, Живах и пр., которые прямо были измышлены и никогда не существовали, даже такое божество, как Ярило, в существовании которого, по-видимому, нельзя усомниться, не должно вовсе останавливать на себе наше внимание». (101 Аничков Е. В. Весенняя обрядовая песня…, ч. I, с. 40.) (А древнегреческие боги не «измышлены» ? …и «всегда существовали»?)

Выдвинутый Аничковым тезис о полном отрыве народной обрядности от языческой мифологии противоречит как фактическому материалу, так и общепринятой методике изучения религиозных форм.

Польский славист А. Брюкнер в ряде работ высказался против признания Лады древнеславянской богиней, так как, по его мнению, «Ой, Ладо» или «Лада, лель-люли» являются всего-навсего бессмысленным припевом. (102 Bruckner A. Mitologia polska. – In: Encyklopedii Polskij. Krakow, 1918, c. 158 – 160.)

Появление имени Лады в средневековых источниках объяснялось тем, что ксендзы-иноземцы, плохо понимавшие славянскую речь, будто бы сделали из бессмысленного припева особую богиню. (103 Urbanczyk Stanislaw. Religia poganskich slowian. Krakow, 1947, s. 79. Урбанчик целиком повторяет аргументы Брюкнера.

Имея дело с песенными рефренами, всегда необходимо было бы помнить об античном пеане, который был и гимном-молитвой, и именем божества. В самом гипертрофированном виде «теория припева» выступает у Н. М. Гальковского: «Доказано, – пишет автор, – что божества Лада не существует… это – измышление наших книжников позднейшего времени». «Откуда взялись новые боги Лада, Лель? Полагаем, что вследствие недоразумения. Лада, лель-люли – это припевы песен… припев в форме ай-люли мог возникнуть вследствие искажения богослужебного слова аллилуйя». (104 Гальковский Н. М. Борьба христианства…, т. I, с. 35; т. II, с. 295.)

Конечно, если исследователь имеет дело со случайным единичным упоминанием того или иного имени или неясного слова, то лучше воздержаться от далеко идущих выводов, но если перед нами находится устойчивый широко распространенный материал, уходящий в глубину на несколько столетий, то мы не имеем права уклоняться от его анализа даже в том случае, если это кажущийся нам простым песенный рефрен.

В связи с таким резким противостоянием защитников Лады и её отрицателей нам надлежит внимательно рассмотреть все материалы об этом загадочном персонаже славянского фольклора: во-первых, всё то, что относится к песенному припеву; во-вторых, следует выяснить географическое распространение имени Лады в славянских землях; в-третьих, – все ранние упоминания Лады в письменных источниках; в-четвертых, – тематику песен,упоминающих Ладу; в-пятых, – календарное приурочение этих песен. Только после такого систематического разбора можно будет делать те или иные выводы и привлекать дополнительные данные.

Упоминания Лады в обрядовых песнях обычно носят характер апеллятива, обращения. Поэтому наряду с именительным падежом «Лада» встречается часто и звательный падеж «Ладо». (105 Звательный падеж есть и в тех примерах, которые приводит Е. В. Аничков, например, на с. 145 и 201 («Весенняя обрядовая песня…»).

Решающими являются песни, в которых есть прямое обращение к Ладе как к высшему существу, дублирующие подобные песни, но с обращением к богу или богородице:

Благослови, боже, Благослови, мати,
благослови, мати, Ой, мати, Лада, мати.
Весну закликати, Весну закликати!..
Зиму провожати!
Зимочка в возочку,
Летечко в човночку… (106 Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян…, т. I, с. 228.)

К таким же апеллятивным песням-молитвам относится хорватская песня (конца XVIII в.) во время летнего солнцестояния:

Lepi Ive terga roze              Красивый Иван рвет розы
Tebi, Lado, sweti boze.      Тебе, Ладо, святое божество.
Lado! Sluiaj nas, Lado!      Ладо! Слушай нас, Ладо!
Pewke, Lado, pewomo ti,   Песни, Лада, поём мы тебе,
Sedca nase wklaniamo ti.  Сердца наши склоняем к тебе.
Lado! Slusaj nas, Lado!     Ладо! Слушай нас, Ладо! (107 Фаминцын А. С. Божества древних славян, с. 256.

Здесь мы видим не только звательный падеж, но и прямое обращение к святой богине Ладе.

Известна ещё одна сербохорватская весенне-летняя песня-молитва о дожде, где Ладу называют высшим божеством:

Всё песнопение о дожде пронизано именем Лады, но рядом с ней (вслед за ней, на втором месте) появился и «вышний бог» из христианской фразеологии. Фаминцын приводит данные о том, что «в Болгарии взывают к богине Ладе» и что, по сведениям Нарбута, в Литве «Ладу почитают великой богиней». (109 Фаминцын А. С. Божества древних славян, с. 257.)

Приведённые фольклорные примеры показывают нам, что Лада мыслилась славянскими народами или как единственное божество, к которому следует обращаться, или как соседствующее с неясным «вышним богом».

Не удивительно, что признание Лады богиней мы находим только в ранних записях, сделанных в XVIII или в первой половине XIX в., так как во второй половине XIX столетия старые языческие обряды и их терминология стали исчезать с большой быстротой во всем славянском крестьянском мире. Собственное имя богини стало превращаться действительно в припев, отделившись от христианского бога:

Благослови, троица Богородица,
Нам в лес пойти,
Нам венки завивать!
Ай, Дидо, ай, Ладо! (110 Аничков Е. В. Весенняя обрядовая песня…, ч. I, с. 145)

Здесь соединились обращения к церковному христианскому и к языческому персонажам; языческое вынесено в конец просьбы, но зато повторяется после каждых двух коротких фраз. История превращения апеллятива (обращения) в песенный припев протекала на глазах у исследователей и должна была бы предостеречь их от пользования только её последними звеньями, но они предпочли фигуру умолчания.

Весьма существенным обстоятельством при разборе аргументов за и против Лады является степень распространенности её имени в разных славянских землях. Чем уже ареал, тем труднее обосновать исконную древность верований. Однако для Лады так вопрос не стоит.Лада известна фольклору всех славянских народов: полякам, словакам, словенцам, сербам, хорватам, далматинцам, болгарам, русским, украинцам, белорусам.

А за пределами славянского мира имя Лады известно и балтийским народам – латышам и литовцам. (111 Афанасьев А. И. Поэтические воззрения славян… т. I, с. 227 – 229; Фаминцын А. С. Божества древних славян; Потебня А. А. Объяснения малорусских песен и сродных народных. Варшава, 1883, т. I, с. 23; Niederle L. Slovanske Starozitnosti, s. 172 – 173; Bruckner A. Litwa, s. HI; По свидетельству Стрыйковского (XVI в.), литовцы приносили Ладе в жертву белого петуха и пели:

Один этот географический перечень, охватывающий всю балто-славянскую группу, говорит о глубокой архаике загадочной Лады. Имя её известно от Адриатического моря до Камы и от Балкан до Балтийского моря. Никаких препятствий к признанию праславянской древности Лады нет.

Обратимся теперь к наиболее старым письменным источникам, упоминающим Ладу.Таковыми являются польские церковные запрещения языческих обрядов, относящиеся к первой четверти XV веку. Они опубликованы Станиславом Урбанчиком.

Начало XV века.: «Поляки ещё и посейчас около зелёных святок чествуют своих божков: Alado, Gardzyna, lesse… Этим божкам плохие христиане оказывают большую честь, чем богу: девушки целый год не ходят в костел молиться истинному богу, тогда как на чествование этих своих божков они привыкли приходить».

1423 г. (Ченстоховская рукопись Яна из Михочина): «…наши старики, старухи и девушки не молятся о том, чтобы стать достойными восприятия святого духа, но в эти три дня, когда надлежало бы предаваться размышлениям (троицын день, духов день…), сходятся старухи, женщины и девушки, но не в храм, не на молитву, а на пляски; не к богу взывать, но к дьяволу: Issaya, Lado, Hely, laya. Если таковые не покаются, то пойдут вместе с lassa, Lado на вечные муки». 1420-е годы: «Запрещаем также пляски и песни, в которых называются имена идолов: Lado, Ileli, lassa, Tya, проводимые во время зелёных святок, когда истинно познавшие Христа должны усердно просить бога, чтобы им по примеру апостолов воспринять дух святой». (112 Urbanczyk S. Religia…, s. 8.)

В этих документах перед нами раскрывается картина обычного средневекового двоеверия,хорошо известная по русским поучениям XI – XII веках, повторявшимся и в XIV и в XV веках. Напрасно С. Урбанчик пытается опорочить приводимые им сведения, исходя из того, что раз поляки приняли христианство в X веке, то, следовательно, язычество должно было немедленно исчезнуть. Свою уверенность в столь быстрой и окончательной победе католичества он обосновывает довольно своеобразно: «Что могли поляки знать о богах, сменённых христианским богом ещё пять веков тому назад? Разве что столько же, сколько современные нам неграмотные люди знают о династической политике Ягеллонов!«. Подобное острословие здесь неуместно, так как в источнике говорится не о том, что было пятьсот лет назад, а о той современности, которая окружала польских церковников в 1420-е годы. Обратим внимание на то, что автор источника не повествует, а запрещает языческие обряды в неделю троицына дня, обращаясь к подвластной ему пастве своих дней, а не далекого прошлого. С. Урбанчик не захотел понять этнографического характера приводимых им запрещений и обличений.

В приводимых источниках мы видим несколько имён: Лада, Лель (Ilely) и загадочные Iassa (Iesse), Iaya и Туа. Отложим пока рассмотрение слов, окружающих имя Лады. Слово «Gardzyna» Любор Нидерле предлагает рассматривать как эпитет Лады – «Охраняющая». (113 Urbanczyk S. Religia…, s. 8.  114 Niederle L. Slovanske Starozitnosti, s. 174.)

Время выполнения обрядов в честь Лады определяется этими документами одинаково: зелёные святки – дни вокруг Троицына дня и Духова дня («cirka Penthecostes»), спустя 50 дней после Пасхи. Характер обрядов не ясен; упоминаются только песни и ритуальные пляски.

Подобными пережитками языческой обрядности заинтересовались польские историки XV – XVI вв., и в духе кватроченто и чинквеченто они расцветили этнографические материалы своей современности и сочинили целый Олимп славянских богов, уподобленных римским. Так, под пером Яна Длугоша Лада-Охранительница превратилась в Марса, а непонятный Iassa – в Юпитера. (115 Potkanski K. Wiadomosci, Dlugosza о polskiej mitologii. – In: Pisma posmiertne. Krakow, 1924, t. II, s. 7 – 9.)

Тем же путём шел и Матвей Меховский, упомянувший, что в честь богов поют «старинные песни Lada – Lada, Ileli – Ileli, Poleli, сопровождая их танцами». Но Меховский считал, что Лада – это античная Леда, мать Кастора и Полидевка. (116 Niederle L. Slovanske, Starozitnosti, s. 171.) «Олимп» Длугоша подвергся достаточной критике в научной литературе, и я пропущу рассмотрение его мифологических построений, обратив внимание на источник XVI в., не носящий следов влияния ни Длугоша, ни Меховского.

Речь идёт о «Повести о построении бенедиктинского монастыря на Лысой горе».Монастырь этот увенчивает значительную возвышенность близ Келец в Польше. Само название «Лысая гора» уже говорит в пользу древнего ритуального места. В позднейшие христианские времена с Лысыми горами связывали всегда предания о нечистой силе, о шабашах ведьм и ведьмаков. Известна Лысая гора под Киевом, Лысая гора близ днепровских порогов, где было найдено скифское ритуальное навершие, и др.

По поводу места, на котором был поставлен во второй четверти XII века бенедиктинский монастырь, в XVI в. была приведена такая легенда:

«На Лысой горе некогда жила некая Госпожа, о которой рассказывали, что она будто бы под этой горой победила Александра Македонского. Она требовала, чтобы её называли богиней Дианой. Однако бог её наказал – замок был разбит молнией; от него до сих пор остались груды камней.
На том самом месте был храм трёх идолов, которых звали Лада, Бода и Леля. К ним, к этим идолам, простые люди сходились в первый день мая возносить им свои мольбы и приносить жертвы.
Тогда (княгиня) Дубравка приказала построить костёл и посвятить его святой Троице» (117 Gassowski lerzy. Osrodek kultu poganskiego na Lysey Gorze. – In: Religia poganskich slowian. Kielce, 1968, s. 47.)

В XV в. около монастыря существовала ярмарка, где в дни «зелёных святок»производились игрища с плясками, против которых выступали монахи-бенедиктинцы. В 1468 г. Казимир Ягеллончик перенёс ярмарку со старой ритуальной горы в иное место.

Археологические обследования открыли на Лысой горе величественные остатки культового места IX – X вв.: каменный вал окружал вершину горы на пространстве 1130 метров в длину и 140 метров в ширину.

На этом пространстве исследователь предполагает следы большого количества людей, приходивших сюда несколько раз в год со своей посудой, но здесь не живших. Вал в южной части не достроен; возможно, что это связано с утверждением христианства, прервавшим постройку языческой святыни. (118 Gassowski I. Osrodek Kultu…, s. 58-59.)

Археология полностью подтвердила позднюю легенду о существовании культового места на Лысой горе. Искать остатки самого капища с тремя идолами, вероятно, бесполезно, так как обычно христианские церкви ставили непосредственно на месте языческих храмов. Отсутствие следов кострищ на вершине Лысой горы подтверждает сообщение легенды о праздновании 1 мая: в этот праздник, судя по этнографическим материалам, костров не палили.

Последним в ряду средневековых и ренессансных источников является интересное дополнение к рассказу «Повести временных лет» об идолах князя Владимира. Протооригинал рассказа, относящийся к XVII в., нам неизвестен, но он был дважды скопирован: в Киеве Иннокентием Гизелем в его «Синопсисе» (1674 г.) и автором Пискаревского летописца.

«…Четвертый идол – Ладо. Сего имяху бога веселия и всякого благополучия.
Жертвы ему приношаху готовящийся ко браку, помощию Лада мнящи себе добро веселие и любезно житие стяжати. Сия же прелесть от древнейших идолослужителей произыде, иже неких богов Леля и Полеля почитаху, их же богомерское имя и доныне по неким странам на сонмищах игралищных пением Лелюм-Полелем возглашают.
Такожде и матерь лелеву и полелеву – Ладо, поюще: Ладо, Ладо!
И того идола ветхую прелесть дияволю на брачных веселях, руками плещуще и о стол бьюще, воспевают» (119 Гальковский Н. М. Борьба христианства…, т. II, с. 296 – 297.)

Рассказ об идолах Ладе, Леле и Полеле представляет для нас большой интерес как древнейшая этнографическая восточнославянская запись о том, что «игралищные сонмища» существуют, по свидетельству автора, «и поныне» — в XVII веке. Включение этого рассказа в киевский «Синопсис» связало его с Украиной, но по языку он несомненно русского, московского происхождения. Факт же копирования его на Украине без каких бы то ни было изменений и поправок может говорить о том, что подобные игрища существовали тогда и там.

Запись в известной мере распутывает существующую в фольклоре путаницу относительно женского или мужского рода Лады: автор записи называет Ладу матерью двух других богов, следовательно, считает её богиней, но в других местах он пишет «бог Ладо», «ему», «того идола», т. е. применяя мужской род. Разгадка такого явного противоречия, вероятно, к том, что автор подразумевает средний род (что часто делаем и мы) – «божество». А в таком случае грамматически правильно применять местоимения мужского рода: «ему», «тому» (божеству).

Календарных примет в записи нет, и богиня Лада выступает здесь прежде всего в качестве покровительницы брака «и всякого благополучия».

Итак, имеющиеся в нашем распоряжении исторические и историко-этнографические материалы XV – XVII вв. рисуют нам Ладу как богиню брака и благополучия, празднования в честь неё проводились весной (1 мая) и в первую половину лета («зелёные святки» в диапазоне: середина мая – середина июня). В полном согласии с этим находятся те этнографические песни XVIII – первой половины XIX в., в которых Лада называется матерью, святым божеством или приравнивается богу в весенних молениях о дожде и урожае. Ряд прямых обращений («слушай нас, Лада»; «песни, Лада, поём мы тебе»; «благослови, мати Лада») не оставляет сомнений в том, что в глазах крестьянок, исполнявших песни, Лада являлась не бессмысленным песенным припевом, а обращением к четко персонифицированному божеству.

Можно согласиться с А. С. Фаминцыным, считавшим, что имя богини Лады нередко переходило в припев, но нужно решительно отвергнуть точку зрения тех учёных, которые стремятся ограничить слово «лада» только припевом или объясняют его происхождением от церковной аллилуйи.

*   *   *

Органичное соединение аграрного божества и покровительницы брака наблюдается во всем обильном фольклорном материале, содержащем имя Лады. От имени Лады есть много производных:

Ладовать (Волынь) – славить свадьбу;
Ладковать (Волынь) – славить свадьбу;
Ладковать (Рязань, Тула) – сватать;
Лады (Калуга) – помолвка;
Ладины (Осташков) – сговор;
Ладканя (Зап. Украина) – свадебная песня;
Ладованье – пение весенних песен;
Ладовицы – исполнительницы весенних песен;
Ладованье – песни на Юрьев день;
Ладуванье (Болгария) – гадание о женихе;
Ладино хорб (Болгария) – весенние хороводы;
Ладино коло (Болгария) – весенние хороводы. (120 Фаминцын А. С. Божества древних славян, с. 255 – 258; Календарные обычаи и обряды… Зимние праздники, с. 275 – 287.)

Вне календарных рамок песни с упоминанием Лады поются или во время гаданий о замужестве, большею частью новогодних, или во время свадеб. В Болгарии девушки под новый год проводят гадание, называемое «ладуванием». Для гадания доставали «немую воду» (т. е. взятую молча), ставили её на ночь под звезды, а затем бросали в неё свои перстеньки. При извлечении перстней пелись песни с припевом «Тай-Ладо!»(121 Календарные обычаи и обряды… Зимние праздники, с. 275-276.)

Брачная тематика часто присутствует и в песнях календарного цикла, переплетаясь с аграрной. Таковы, например, песни сербских «кральиц» и «лазариц», исполняемые весной в Лазареву субботу, на Юрьев день (23 апреля) и около Троицына дня. (122 Кулишин Ш., Петровиh П. Ж.. Пантелиh Н. Српски митолошки речник, с. 173 – 191.)

Рефренами этих песен являются Ладо и Лельо. Песни аграрно-магического содержания, обращенные к Ладе или ставящие её имя в припев, как это выявлено ещё исследователями XIX в., поются только во время весенне-летнего обрядового цикла. Так как христианский календарь с его подвижной Пасхой и зависящими от неё праздниками сильно расшатал и нарушил древнюю языческую календарность, то нам теперь трудно восстановить первоначальную прикрепленность определенных обрядов и песен к тем или иным фазам солнечного и хозяйственного календаря.

Песни в честь Лады исполняются в следующие сроки или около них: «В числе» по Пасхе:

9 марта («сорок мучеников») Масленица
25 марта (Благовещение) Середина Великого поста
23 апреля (Юрьев день) Лазарева суббота
1-2 мая Фомина неделя («красная горка»)
24 июня (Иван Купала) Семик
29 июня (Петров день) Троицын день
Духов день отмечается на 51 день после Пасхи

Иногда отмечается, что особо выделяется период с 25 мая по 25 июня, т. е. зелёные святки. (123 Фаминцын А. С. Божества древних славян, с. 256. 257.)

В целом обряды и песни, связанные с Ладой, охватывают март, апрель, май и июнь.Они не исполняются зимой, за исключением гаданий о женихе, и не исполняются в момент окончательного созревания колосьев и жатвы (июль – август). Нет их и во время урожайных празднеств. Первые песни в году с обращением к Ладе поются во время «закликания весны». Разрешение закликать весну испрашивали, как мы видели, у Лады, или у Богородицы, или у бога. Образ весны, сменяющей бесплодную зиму, всегда окружен аграрными аксессуарами: зеленью, сохой, бороной.

Заклинание весны и пение веснянок производилось на высоких местах: люди выходили на вершины холмов, влезали на деревья, по угловым торцам влезали на крыши изб и оттуда приветствовали весну.

Все остальные обряды с исполнением песен в честь Лады неразрывно связаны с весенне-летним аграрно-магическим циклом молений о дожде, праздников зелени, первых всходов, первых колосьев и т. п. Замыкается этот цикл периодом, когда заколосятся яровые хлеба в июне месяце. Последним сроком песен в честь Лады являются купальские празднества летнего солнцестояния; после этого молитвенные обращения к Ладе прекращаются.

Интересным примером игры-обряда, во время исполнения которой пелись песни с обязательным упоминанием Лады, может служить общеизвестная игра «А мы просо сеяли»,подробно проанализированная Н. Н. Тихоницкой. (125 Тихоницкая Н. Н. Русская народная игра «Просо сеяли». – СЭ, 1938, № 1, с. 145.)

В игре «А мы просо сеяли» аграрно-магическая сущность прочно переплетается с брачной символикой, составляя единство, отражавшее как весенние полевые работы, так и весеннее свадебное время (Пасхальный мясоед). Важно отметить, что игра и сопровождающие её песни распространены у всех восточных славян от Украины до Архангельской обл. и от Белоруссии до Сибири. Песни необычайно архаичны; в них встречаются такие слова времен «Русской Правды», как «куны», «белая куница», «гривна», «веверица», «орать» (пахать) и др.(126 Тихоницкая Н. Н. Русская народная игра… с. 161. Сохранились и более поздние исторические наслоения; в воронежском варианте одна партия играющих спрашивает другую: «Кто же с нами под Казанью воевать?» (с. 162). Речь идёт о Казанских походах 1468 – 1552 гг.)

За долгую историческую жизнь классический припев «Ой-дид-Ладо» видоизменялся по мере забвения первоначального смысла. Получались также варианты:

Ой-дид-Ладо… (исконная форма)
Ой дид со Ладою…
Ай де младо…
Ай же младо…
Ой диди Ладо…
Диди Лада…
Та в ладу ладом… и др.

Н. Н. Тихоницкая, изучив всю совокупность песен, пришла к выводу, что они отражают, во-первых, магический обряд, связанный с пахотою и севом, а во-вторых, сватовство и выдачу девушек замуж.

Календарно игра «А мы просо сеяли» приурочена к «красной горке» (Фомина неделя после Пасхи) или к Троицыну дню. Вели игру раньше только девушки. Две шеренги играющих попеременно то шли навстречу одна другой, то отступали назад. Местом игры был холм («красная горка»).

Сельскохозяйственный аспект песен тоже полон архаики, как и их лексика. Здесь ярко представлено подсечное земледелие с его росчистью леса или кустарника:

Иногда в песнях представлен не только весенний этап, но и весь цикл земледельческих работ:

Заслугой Тихоницкой является то, что она выяснила первоначальную сущность песни, которая в своём позднейшем виде выглядела как противоборство двух играющих партий: одни пели о посеве проса, а другие о том, что «мы просо вытопчем». Но оказалось, что вытаптывание было не враждебным актом по отношению к свежим посевам, а завершением всего цикла – обмолотом.

Обмолот проса производился в старину путём топтания его ногами; нередко для этой цели применялись кони: «…снопы раскладывали на гумне, потом ездили по ним вокруг на лошадях или на волах» (128 Zelenin Б. Russische (ostslawische) Volkskunde. Leipzig, 1927, S. 48.)

А мы просо вытопчем, вытопчем,
Ой-дид-Ладо вытопчем, вытопчем.
Да чем же вам вытоптать, вытоптать?
Ой-дид-Ладо вытоптать, вытоптать.
А мы коней выпустим, выпустим… (129 Тихоницкая Н. Н. Русская народная игра…, с. 154.)

Противопоставление двух играющих партий появилось тогда, когда аграрно-магическая сущность обряда была оттеснена второй идеей весеннего игрища – идеей сватовства и выдачи девушек замуж. Две шеренги играющих символизировали два разных рода, два села, соединенных экзогамными связями. Невольно вспоминается знаменитый рассказ летописца о брачных обычаях славян, когда устраивали «игрища межю селы… и ту умыкаху жены собе…». Коней, вытоптавших просо (поздний вариант, подразумевающий посев), «перенимают», а владельцы коней хотят их выкупить. Выкуп – «девица». Сторона, сеявшая просо, выбирает из участниц другой стороны девушку и поет: «В нашем полку прибыло, прибыло…». Исследовательница отмечает связь игры со свадебными обрядами. (130 Тихоницкая Н. Н. Русская народная игра…, с. 165.)

Лада или Диди-Лада (Великая Лада?) объединяет, как это мы видели и на многих других примерах, весеннюю аграрную обрядность с обрядностью брачной. (131 Фаминцын А. С. Богиня весны и смерти…, с. 153.)

Имя Лады в большинстве случаев сопровождается дополнительными словами, за которыми, по мнению средневековых авторов, стоят особые божества, в силу чего они требуют специального рассмотрения. Известны сочетания: Дид-Лада (вариант Диво-Лада), Мати-Лада, Лель, Лель-Полель; средневековые источники добавляют загадочное имя, которое в латинской транскрипции выглядит как Iassa или Iesse, где удвоение s должно соответствовать славянскому шипящему. Следовательно, фонетически это должно выглядеть примерно как «Яша» («Яжа») или «Еше» («Еже»). Попытка Длугоша объяснить это слово как имя Юпитера-Зевса настолько отпугнула всех последующих исследователей, что они обходили его молчанием. А между тем в нашем распоряжении есть некоторые данные, позволяющие приблизиться к раскрытию смысла. Дело в том, что в Польше, Белоруссии и на Украине существовали легенды о змеях, которые, прожив дважды по семь лет,превращались в особых кровожадных существ, называемых по-польски «смоками», а по-украински – «яжами». К. Мошинский сам записал такую легенду о «яже» (jaze), пожирающем людей. Особенно много подобных легенд в окрестностях Кракова и в самом Кракове.(132 Moszynski К. Kultura ludowa Slowian, s. 585.)

Теперь мы можем снова вспомнить ту детскую игру, упомянутую во вводной главе, где Яша, или Ящер, роль которого исполняет мальчик, сидит в центре хороводного круга и выбирает себе девочку-жертву. В какой связи змей или ящер упомянут рядом с Ладой, сказать трудно. Быть может, это было только локальным явлением в отрогах Карпат: ченстоховские поучения XV в. против Лады, Леля и Яжи писались всего в трёх днях пути от Кракова с его знаменитым смоком.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened