Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу.Том 1.Ч.14-3-1.

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу: Опыт сравнительного изучения славянских преданий и верований в связи с мифическими сказаниями других родственных народов.Том 1. XIV. Собака, волк и свинья.

Баснословные сказания о свинье.

Не менее значительная роль выпала в преданиях индоевропейских народов на долю свиньи. Как животное, которое роет землю, свинья стала символом — во-первых, плуга, бороздящего нивы, и, во-вторых, вихря, взметающего прах по полям и дорогам; а как животное необыкновенно плодовитое, свинья в санскрите: su, su-in; рус.: свин, свинья; греч. νς, лат. sus, др.-верх.-нем. su =schwein от санскритского корня su — рождать, производить, откуда и Savitar — производитель, прозвание бога Солнца, поставлена в близкую связь с творческими силами весенней природы.

Вместе с тем мифы приписали свинье то же влияние на земледелие и урожаи, какое принадлежит грозовым тучам, бурное дыхание которых, подымая пыль и сокрушая деревья, как бы роет землю.

Древнейшее уподобление бурно несущегося облака дикому вепрю запечатлено в Ведах словом varaha, означающим: и боров, и облако. Бог Рудра, вздымавший бури,  носитель громовой палицы, и ветры-Маруты  олицетворялись в этом зверином образе. В гимнах Ригведы Индра представляется поражающим своею громовою палицей борова-Вритру, подобно тому, как в дикой охоте Один преследует вепря в широких воздушных пространствах.

Туманы = те же облака, я народная русская загадка называет их сивыми кабанами: «сиви кабани усе поле залягли». Народные загадки дают свинье живописное название понура; понурый — мрачный, скучный, угрюмый =то же, что хмурый (хмара — туча).

О крутящемся вихре, в котором поселяне видят нечистого духа, в Малороссии говорят, что он «мае свинячу голову и богато рук». При виде волнуемой ветром нивы немцы до сих пор выражаются: «der eber geht im kom!» В Швабии, запрещая детям бегать по колосистому хлебу, стращают их: «es ist eine wilde sau darin!» Там же вертящийся вихрь (Wirbelwind)называют windsau; а на севере, наоборот, мифическое представление свиньи-вихря дало следующее поэтическое название обыкновенному борову: widrir (wetterer). По мнению германских поселян, боров-вихрь прячется в колосьях засеянного поля и остается в последнем снопе, который будет сжат на ниве. Сноп этот убирают венком и цветами, торжественно несут в деревню и ставят в средине обмолоченного хлеба. В Швабии тому, кто срежет последние колосья, жнецы кричат: «du hast die roggensau!» B других местностях народное поверье заменяет борова волком (roggenwolf), собакою (roggenhund) и козлом, согласно с тем старинным воззрением, которое заставило козла посвятить Тору. Чтобы дети не бегали по нивам, им говорят: «geht nicht ins kurn, da sitzt der grosze hund!» = «Не ходи в поле, там сидит большая собака!», «im komк sitzt der wolf und zerreiszt euch!» = «В колосьях сидит волк и порвёт тебя!»; поляки: «wilk ciк tam ukjasi» — «волк сидит там и укусит», «wilk w їycie».

Веяние ветров бывает то благодетельно, то вредно: тихие ветры разносят цветочную пыль и чрез то оплодотворяют растения, суровые и порывистые опустошают нивы. Когда дует сильный сухой ветер, в окрестностях Кельна выражаются: «der wind frisst das kurn», и пахарь, находя свой участок поврежденным, стебли поломанными и наклонившимися, а колосья пустыми, глубоко верит, что это дело злобного демона. Потому windwolf и windsauявляются с двойственным характером: ветры то наделяют нивы плодородием: «je gröszer der wind im korne geht, was man auch einen wolf nennt, desto kömerreicher erwartet es der bauer»= «Чем сильнее дует ветер, которого называют волком, тем богаче будет фермер», то они производят неурожаи: «die wölfe toben ün kom und wollen dasselbe verderben» = «волки явились и хотят испортить урожай». У нас последний сжатый сноп убирают цветами и приносят на хозяйский двор с радостными песнями; но тех указаний, какие сохранялись в Германии в сейчас приведенных поговорках, на Руси не встречается.

Русские народные приметы ставят свинью в таинственное соотношение с различными атмосферными явлениями: когда стадо свиней бежит с поля с визгом и хрюканьем, когда свинья чешется об угол избы — это считается предвестием дождя и ненастья; если свинья бежит с соломой во рту — это знак приближающейся бури; если свиньи жмутся друг к другу, то следует ожидать мороза (Орлов, губ.). Чтобы узнать, оживёт ли утопленник? — должно обнести его вокруг свиного хлева и положить у двери; если в это время свиньи захрюкают, то утопленник будет жив, и наоборот (Ворон. Г. В. 1851,11; Иллюстр. 1846, 648). Хрюканье свиней — метафора воющей грозовой бури, звуки которой пробуждают к жизни бога-громовника, спящего в водах дождевой тучи.

Скандинавская мифология знает злато щетинистого вепря Gullnbursti, который напоминает свинку — золотую щетинку наших сказок. Между русскими поселянами сохраняется предание, что свинья прежде была создана не такою, что она имела щетины золотые и серебряные, но как-то упала в грязь и с той поры утратила блеск своих щетин. Это — поэтический образ весенней тучи, озаренной яркими солнечными лучами и сверкающей золотистыми молниями; тот же смысл кроется и в следующем представлении народного эпоса: «за морем стоит гора (море = небо, гора = туча), а на горе два борова; боровы грызутся, а меж ими сыплется золото да серебро», т. е. тучи сталкиваются, а из них сыплются золотистые молнии.

Молния в мифических сказаниях уподобляется острию копья и стрелы, в применении к туче-борову казалась его сверкающей щетиною или золотым, блестящим зубом (клыком). Народная загадка, означающая огонь, выражается так: «дрожит свинка золотая (или острая) щетинка». Сравни загадку: «стоит волк — опаленный бок» (= печь и заслонка).

Острые зубы борова, крысы, мыши, белки и крота, по их белизне и крепости (у Гомера: άργητες οδοβΓες, άργητες XLpooi ), были сближены с разящею молнией. Санскрит даёт свинье и крысе название vajra-danta (=зуб громовой палицы); представляемые дикими вепрями несущиеся в облаках Маруты называются зубастыми; крыса (вkhu — слово, означающее и мышь и крота) была посвящена Рудре.

Пламя огня, пожирающего горючий материал, также уподоблялось золотым грызущим зубам, и в гимнах Ригведы Агни именуется тысячеглазым и острозубым: первый эпитет возник из лингвистического сродства понятий света и зрения, а второй — из сейчас указанного основания. У словаков уцелела клятва: «чтоб тебе Перун показал свои зубы!», т. е. да поразит тебя молния. Скандинавские поэты употребляют выражение: меч или топор кусает; глагол bita — рубить и кусать; то же представление неразлучно и с молнией, которая уподоблялась и мечу, и топору.

По свидетельству Дитмара, в славянском городе Ретре был храм, посвященный Сварожичу (=Агни); одни из трёх ворот этого храма вели к морю и почитались недоступными для входа простых людей; когда городу угрожало какое-нибудь несчастье — из вод шумного моря показывался огромный боров, сверкая своими белыми клыками.

Во всех разнообразных олицетворениях тучи зубы служат для обозначения кусающих (= разящих) молний. В русском заговоре на умилостивление судей и начальников читаем:

«помолюсь я (имярек) на восточную сторону, с восточной стороны текут ключи огненные, воссияли ключи золотом ( = изображение грозы) — и возрадовались все орды, и приклонились все языки. В тех ключах я умываюсь и господнею пеленою утираюсь, и показался бы я всем судьям и начальникам краснее солнца, светлее месяца. Кто на меня зло помыслит, того человека я сам съем: у меня рот волчий, зуб железный!»

Чтобы охранить себя от судейских преследований, заклинатель обращается к защите бога громовника, который должен прикрыть его облачной пеленою и омыть очистительною водою дождя; одетый облаком, он принимает на себя волчий образ, получает железный зуб-молнию и становится страшен своим недругам.

Колдуны, обладающие силою вызывать бури и грозы и превращаться в волков,сохраняют своё чародейное могущество до тех пор, пока не выпадут у них зубы. По народному поверью, вещее слово заговора только тогда достигает цели, когда произнесено заклинателем, у которого все зубы целы.

В русских сказках встречаем любопытное предание о змеином зубе; подобно волку, змей — демоническое олицетворение тучи. Так как молния наносит смертельные удары, то змеиному зубу присваивается эпитет мёртвого. Злая царевна — полюбовница змея, желая извести брата-богатыря, вызвалась поискать у него в голове и запустила ему в волосы змеиный зуб. Богатырь тотчас помер и был зарыт в могилу, но у него была любимая охота — вещие звери: откопали они царевича и стали думать, как бы возвратить его к жизни. Говорит лиса медведю: «если ты перепрыгнешь через покойника, а сам увернешься от зуба, то и хозяин наш, и ты — оба будете живы!» Косолапый Мишка прыгнул, да не успел увернуться — зуб так и впился в него! Царевич ожил, а медведь ноги протянул. Прыгает через медведя другой зверь и тоже не сумел увернуться: Мишку оживил, а сам упал мёртвый. И вот так-то прыгали звери друг за другом, и дошла наконец очередь до лисицы; она всех ловчей, всех увёртливей, как прыгнула — зуб не поспел за нею и вонзился в зелёный дуб: в ту же минуту засох дуб от верху и до низу.

В одном заговоре змеиный зуб называется золотым, подобно тому как скандинавская мифология знает золотые зубы бога Геймдалля. Этот любопытный заговор произносится на исцеление от змеиного укуса и состоит из следующего обращения к змее-змеице, всем змеям царице: «собери ты весь свой гад и вынимай из раба (имярек) свой злат зуб; а не вынешь ты своего злата зуба, то я закляну тебя со всеми твоими змеями, а не я тебя закляну — заклянет тебя Господь Бог и Михаил-архангел».

Затем заговор упоминает о Божьей Матери, которая из болящих ран змеиные зубы выбирает, опухоль умаляет. Низводя древние метафорические выражения от небесных явлений к земным, народ в золотом зубе-молнии, которым поражает змея-туча, начинает видеть не более как губительный зуб обыкновенной змеи, и заклятие, направленное, собственно, против громового удара, принимает за целебное средство в тех случаях, когда кого-нибудь ужалит гадюка.

Народная русская сказка повествует о змее-ведьме, которая хочет пожрать малолетнего Ивашку; смелый мальчик ушёл и засел на высокий дуб; ведьма принимается грызть дерево, ломает свои зубы, бежит к кузнецу и просит: «ковалику, ковалику! скуй мне железные зубы» — и тот исполняет её желание. Не касаясь основного значения этой сказки, которое объяснено нами ниже (см. гл. XIX), заметим, что злая ведьма точно так же грызет железными зубами,т. е. молниями, Перуново дерево (дуб = облако), как, по свидетельству скандинавского мифа, змея Nidhhuggr (=male pungens, caedens) грызёт корень мировой ясени Иггдразилли. Тот же мифический кузнец, которому приписывается приготовление молниеносных стрел, куёт и железные зубы ведьмы.

Наши знахари лечат больные зубы прикосновением пальца, но для того, чтобы получить этот чудесный дар останавливать зубную боль, необходимо поймать крота (пол. kret, илл. kart,чеш. krt, krtek, лит. kertus, kertukkas от санскрита: krt— лат. scindere — раскалывание) и задушить его указательным пальцем правой руки. В Литве вешают в конюшнях убитого крота, что также предохраняет лошадей от нечистых духов, как и козлиный череп.

В Германии существуют следующие поверья: кто ест хлеб, изгрызенный мышами, у того не будут болеть зубы; чтобы у дитяти легко прорезывались зубы, мать должна откусить у мыши голову и привесить её на шею ребёнка; когда у детей выпадают молочные зубы, то советуют закидывать их в мышиную норку, приговаривая: «maus, maus! komm heraus, bring mir einen neuen zahn heraus». На Руси заставляют детей бросать выпавший зуб за печку с таким приговором: «мышка, мышка! на тебе зуб костяной (или: репяной), а мне дай железный (или: костяной)»; то же соблюдается и лужичанами. Один из русских заговоров против зубной боли заклинает зайца, волка и старую бабу (ведьму) наделить болящего своими острыми зубами. Словаки и чехи просят в этом случае бабу-ягу.

Яга-баба представляется зубастою старухою и у сербов известна под именем гвозден-зубы. Вместо указанных воззваний к бабе-яге и мышам чехи ту же самую просьбу обращают к лисице — одно из олицетворений грозового облака, а сербы к вороне: «на ти, врана, коштан зуб; дај ти мене гвозден зуб», что не оставляет ни малейшего сомнения в мифическом смысле подобных заклятий. Предание о вороне, наделяющей железными зубами, кажется совершенною нелепостью; но странность эта легко объясняется из тех баснословных представлений, под влиянием которых бурные тучи уподоблялись хищным птицам (см. гл. X. Баснословные сказания о птицах ).

Ещё знаменательнее, что наши заговоры, произносимые против зубной боли, большею частию состоят из обращений к месяцу: он снимает зубную скорбь, уносит её под облака, и взамен испорченного (репяного) зуба даёт здоровый (костяной). Как царица тёмной ночи, луна принималась за божество, властвующее в туманных областях мрачного Аида;понятия ночи, тучи и смерти (=загробного мира) постоянно сливаются в древнейших верованиях. В Белоруссии страдающие зубами выходят в новолуние на перекресток и, становясь лицом к месяцу, причитывают: «новы месячку! чы ты быв на небечку?
— Быв.
— А чы есть же людзи там?
— Есть.
— Чы боляць в их зубы?
— Ни, мой любый!
— Нехай же у мене не боляць, а як у их седзяць!», т. е. да будут мои зубы так же нечувствительны к боли, как у покойников, души которых признавались существами стихийными, странствующими по небу в грозовых облаках (см. гл. XXIV).

Уподобление молний зубам грызунов сообщило Аполлону, метателю убийственных стрел, эпитет σμινυευζ, (σμινυοζ — полевая мышь) и придало мышам мифический характер.

Русская народная сказка о «волшебном кольце» говорит об измене красавицы жены своему мужу; она отдается враждебному королю, уходит в далекие страны и уносит с собою чудесное кольцо, а вместе с ним и богатство и счастье; чтобы возвратить всё это, покинутый муж должен бороться с величайшими затруднениями, но в свое время одолевает их и получает обратно и кольцо и красавицу-жену. Сюжет этот развивается во многих эпических сказаниях, и в основе его таится мысль о временном союзе девы Солнца с летнею природою, о переходе её во власть враждебной зимы, когда она изменяет своему законному супругу и предается коварному обольстителю, и о восстановлении с новой весною прежнего благодатного брака.

В древнейшей поэзии солнце уподоблялось золотому кольцу; у этого волшебного кольца(wunschring) двенадцать винтов или составов, которые указывают на двенадцать периодов — по числу месяцев, замечаемых в годовом движении солнца. Сказочный герой приобретает кольцо от царя-змея, т. е. зажжённое грозовым пламенем, солнце освобождается из-под власти омрачающего его лик облачного демона. Но после счастливого времени лета теряет его при наступлении зимы и сам попадает в тесное заточение; похищенное зимними туманами, оно снова возвращается ему, благодаря дружным усилиям собаки, кошки и мыши, т. е. не прежде как весною, когда появляются молниеносные тучи: мышь-молния грызет демона-похитителя и заставляет его выпустить из своих рук драгоценное кольцо, собака-вихрь и кошка-гроза подхватывают сокровище, переплывают морские воды (=дождевые тучи) и вместе с кольцом возвращают торжествующему герою свободу и счастье.

Стародавний миф о мыши-молнии, грызущей корабль-облако, уцелел в средневековой переделке ветхозаветного сказания о потопе. По свидетельству апокрифических сочинений, дьявол прокрался в ковчег и, желая окончательно погубить людской род, оборотился мышью и стал грызть дно корабля; тогда, по молитве Ноя, выскочили из ноздрей льва пёс и кошка и удавили нечистого. Народная легенда говорит, что дьявол в образе мыши прогрыз в ковчеге дыру, а уж заткнул её своей головою.

Приметы. Если в доме бегают днем мыши и крысы, это, по мнению простонародья,предвещает пожар (Арханг. губ.); чье платье будет изъедено мышами или крысами, тому человеку угрожает беда, болезнь и самая смерть. Мыши дают поселянам приметы о будущих урожаях и ценах на хлеб; если полевая мышь совьёт на ниве гнездо высоко, то предвещает неурожай и высокие цены на хлеб, и обратно: низко свитое гнездо обещает низкие цены; если мышь точит ковригу от нижней корки кверху — то хлеб будет дорог, а если от верхней корки вниз — то дёшев; изгрызенная средина ковриги указывает на средние цены; когда мыши портят сено — будет худой укос, а когда вылазят из подполья и производят визг — будет голодный год.

Рядом с уподоблением разящих молний —зубам, хохот служил метафорою грома. Так как смех возбуждает представление об открытом рте и оскаленных зубах, то обе метафоры нераздельно сочетались с мифическим образом демона-тучи: дьявол постоянно насмехается, злобно хохочет и скрежещет зубами; адская бездна изображается колоссальною разинутою пастью с страшными зубами.

Вепрь Gullinbursti или Slidhrugtanni ( = Spitzzahn) принадлежал светоносному богу весенних творческих сил — Фрейру, который выезжал на нём верхом или в колеснице; с быстротою резвого коня несся вепрь Гуллинбурсти по воздушным пространствам, и золотые щетины его озаряли ночное небо, подобно светлому дню. Эдда даёт этого вепря и богине Фрее. Старинная немецкая песня вспоминает о чудесном борове, щетины которого словно лес, а клыки в двенадцать локтей. Кавказские горцы также знают дикого кабана с золотою щетиною, на котором ездит бог лесов и охоты.

Накануне Рождества, когда празднуется поворот солнца на лето и когда, по поверью, отверзается пресветлый рай, чехи выводят своих детей на улицу и, указывая на звезду Звериницу (Венеру — имя, которому у германцев соответствует Фрея, у славян Сива), говорят: «вот zlatй prasаtko!» — что напоминает белорусскую поговорку: «уздришь вовчу звезду!» Языческие представления о рождающемся солнце и блестящей Венере смешались в христианскую эпоху с преданием о звезде, пред возвестившей рождение Спасителя. Иногда, не желая выходить из комнаты, берут в одну руку небольшое зеркало, а в другую зажженную свечу и, держа свечу перед зеркалом, колеблют последнее, отчего по стенам и потолку перебегает с места на место светлое пятно; это отражение света, известное у нас под именем зайчика, чехи называют золотым поросёнком. В некоторых местностях Германии существует поверье: кто накануне Рождества воздержится от пищи до позднего вечера, тот увидит золотого поросёнка (ein goldenes junges ferkel); на Руси в обычае поститься в Рождественский сочельник до звезды. В Швабии усматривают в это время на небе белого поросёнка с золотою цепью на шее. Никакая поделка для плуга не должна быть приготовляема накануне Рождества: всё, что будет сделано, поломает баснословный боров.

К древнему культу Фрейра принадлежало принесение ему в жертву, в дни солнечного поворота на лето, свиньи (sьhneber), дабы он даровал земле плодородие, и до позднейшего времени свиная голова и поросёнок были необходимою едой на Святках. В Англии голова эта украшалась лавровым листом и розмарином — растение, посвященном богу Фро. В Швеции крестьяне Hajulabend приготовляют из теста печенья в виде свиней и хранят их до весны; весною же несколько кусков этого печенья кладут в зёрна, предназначенные для посева; другую часть мешают в овёс, которым кормят пахатных лошадей, а остальное разделяется между посевщиками и пастухами; последние получают свою долю в тот день, когда впервые выгоняют коров на пастбище. Это делается с целью, чтобы будущая жатва была урожайная и чтобы коровы давали обильное молоко Те же обычаи встречаем и у славян.

На Руси к Рождественским Святкам и Новому году бьют свиней и поросят, и доселе непременным кушаньем на первый день праздника бывает свиная голова с хреном или жареный поросёнок с кашею; почти по всем деревням варят свиные ноги, начиняют свиные кишки и желудки и раздают колядовщикам, песни которых сопровождаются просьбами наделить их именно этими обычными дарами. Кровью убитого кабана брызгают в огонь, на котором обжигают тушу, и думают, что вследствие такого обряда нечистая сила перестанет ходить по хлевам и портить скотину. По селезенке кабана гадают о погоде: если селезенка толще к спине, то зима будет холоднее в конце, чем в начале; если она толще в средине, то сильную стужу надо ожидать в половине зимы, а если толще к стороне брюха, то при конце зимнего периода морозы будут слабее. девушки ходят гадать «в сарай, где стоят свиные туши, от которых слышится им голос, и по оному определяют свою будущую судьбину». Начиняя колбасы, хозяйка дома и её помощницы поют следующую песню:

Дедка свинушку убил,
Дедка белинькую —
Спинку пегинькую.
Ай да божья Коляда!
Прилетай к нам свысока
Раз в желанный год.
Мы колбасы чиним,
Веретенцем сверлим…
Ай-о-ох, Коляда!
Лети швыдче свысока
Да морозом не тряси,
Басловья к нам неси. (т.е. Благословенье, благодать.)

В Виленской губернии всякий достаточный хозяин закалает к Рождеству нарочно откормленного кабана, что на местном говоре обозначается выражением: забиц каляду. В Орловской губернии под Новый год режут годовалого поросёнка, жарят и вечером непременно съедают всего, а кости зарывают в потаенном месте.

Святой Василий, память которого празднуется 1 января, почитается крестьянами покровителем свиней, откуда объясняется народная поговорка: «бывает и свиньям в году праздник!» Болгары, сербы и хорваты также закалывают к Рождеству свиней и поросят; а в землях, заселенных некогда вендами, лепят и пекут кабанов из теста. Поросёнок, изготовляемый к этому празднику, называется у сербов: божура, божурица.

В тучах, затемняющих небесный свет, и в крутящихся вихрях древние племена признавали существа демонические; поэтому прожорливой свинье, как воплощению этих стихийных явлений, часто придается в народных сказаниях тот же злобный, враждебный характер, как и хищному волку.

У египтян, по свидетельству Геродота, свинья почиталась нечистою, и тот, до кого она дотрагивалась, должен был отмыться в священных водах Нила; подобный же взгляд на это животное разделяли и евреи; у арабов свинья и демон обозначаются одним именем.

Народы арийского происхождения представляли бесов в различных звериных образах и, между прочим, громко хрюкающими свиньями; олицетворяя черта в полу человеческих, полу животных формах, они давали ему свиной хвост. По указанию русских старинных памятников, нечистые духи ездят на свиньях; так в летописи 1074 года сказано: «виде (старец) единого (беса) седяща на свиньи, а другие текуща около его». Шведская поговорка утверждает: «что свинья замарает, то очистит лошадь»; свинья здесь — синоним демона, конь — светлого божества. На этом древнеязыческом поверье создалась народная легенда о том, что младенца Христа, когда он был спрятан от слуг Ирода в яслях, лошадь зарывала в солому, а недобрая свинья отрывала. По другой редакции, закрывали Христа волы, а кони, напротив, поедали сено, за что и были осуждены вечно есть и никогда не насыщаться. «Бог не выдаст, свинья не съест!» — Или: коли Бог не попустить, свинья не вкусить — выражается русская пословица, противопоставляя свинью, как злого духа, благому, охраняющему божеству.

Встреча со свиньею признаётся за несчастливую примету, на что указывал ещё Нестор, осуждавший тех, которые, повстречав свинью, немедленно возвращались домой.

Русский народный эпос рассказывает о борьбе богатыря (=Перуна) с демоническими змеями (= тучами); в некоторых вариантах чудовищная змея заменяется огромной прожорливой свиньею, причем все другие подробности предания удерживаются без малейших отступлений. Спасаясь от свиньи, богатырь бежит в кузницу, и там «нечистая» свинья, будучи схвачена за язык горячими клещами, погибает под кузнечными молотами — подобно тому, как гибнут великаны-тучи под ударами Торова молота (=молнии), или, по другому сказанию: запряженная в соху, свинья выпивает целое море и лопается, т. е. гибнет, изливаясь потоками дождя.

С таким враждебным Перуну, демоническим характером свинья по преимуществу являлась, как мифическое воплощение зимних туманов и облаков, помрачающих солнечный блеск, посылающих на землю холодные ветры, метели и разрушительные бури; вместе с этим острые зубы свиньи получили значение мертвящего, всё оцепеняющего влияния зимы.

По народному выражению, Зима с гвоздём ходит, оковывает воды и землю и, накладывая на реки и озера ледяные мосты, скрепляет их гвоздями; следовательно, действие и ощущение, производимые морозами, уподобляются опутыванию цепями и уколу острого,крепко прибитого гвоздя.

Временное усыпление или зимняя смерть природы происходит от губительного укола Зимы: описывая естественные явления в живых поэтических образах, греки зимнее омертвение творческих мировых сил выразили в мифе о безвременной кончине красавца-Адониса, сраженного зубом дикого вепря; в виде этого вепря нанёс ему рану неистовый Apec, т. е. бог-воитель (=громовник) с началом зимы делается оборотнем, из благотворного божества, заправляющего грозовыми битвами, превращается в страшного зверя и губит земную жизнь во всей её красе. Когда Адонис умер, Афродита умолила Зевса дозволить ему, оставаясь полгода в подземном царстве теней, другую половину года проводить в обителях светлых богов. С тех пор Адонис поочередно переходит из объятий Афродиты во власть Персефоны, богини загробного мира, и от этой последней к Афродите. Это — не более как представление кругового оборота, замечаемого в жизни природы, поэтическая картина её цветения и увядания. 

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened