vladimirkrym

Categories:

Генрих Иоффе. Колчаковская авантюра и её крах. Ч.5-1.

Глава 4. Уфимская керенщина.

Так Самара и Омск начали свой путь к Уфе, к уфимскому Государственному совещанию, на котором они объединились, создав «временную всероссийскую власть». Однако этот путь не был прям: пришлось преодолеть два промежуточных этапа в виде встреч представителей обоих правительств в Челябинске.

Первая состоялась еще в середине июля 1918 г. «Народная армия» Комуча находилась, как мы знаем, в апогее своих успехов, и комучевские делегаты довольно решительно предложили признать за Самарой всероссийскую власть. Для Сибирского правительства такое предложение было неприемлемо, да и, как выяснилось, его представители не имели официальных полномочий. Пришлось разъехаться.

Отношения между двумя правительствами стали обостряться. Началась, в частности, борьба вокруг «Временного областного правительства Урала», созданного примерно через месяц после захвата Екатеринбурга (оно было коалиционным: в него входили кадеты, народные социалисты, эсеры, меньшевики). [1]

Сибиряки оказались более напористыми. В Екатеринбург они назначили своего уполномоченного с правом приостановки постановлений «правительства Урала». Таким образом, Урал фактически получал «автономию» в пределах владений правительства Омска. Самарские комучевцы поняли, что опоздали. К тому же сибиряки «незаметно» присоединили еще три уезда (Челябинский, Верхнеудинский и Троицкий). Комуч воспринял все это как вызов, и дело дошло до того, что оба правительства стали реквизировать грузы, направлявшиеся в Поволжье и в Сибирь; банки и почта в Омске и Самаре отказывались оплачивать ассигновки и переводы, выданные соответственно в комучевских или сибирских владениях.

Иногда борьба принимала прямо-таки комический характер. «Мои сношения идут с иностранным ведомством, а не с Комитетом в целом»,— сообщал уполномоченный Сибирского правительства при Комуче Е. Е. Яшнов, /76/ которого рассматривали в Самаре как... иностранного посла и не допускали на заседания комучевского правительства. Объясняя это, комучевский министр иностранных дел М. А. Веденяпин с серьезным видом заявил ему, что «международное право не предусматривает случаев, когда иностранные послы участвуют в заседаниях правительства, при котором они аккредитованы». [2]

Тем временем в Самару явились союзовозрожденцы, эсеры Н. Д. Авксентьев, А. А. Аргунов и «бабушка русской революции» Е. К. Брешко-Брешковекая, которая, по остроумному выражению члена Сибирского правительства И. И. Серебренникова, «не склонна была жаловать свою внучку». [3] Они направлялись на восток по решению 8-го Совета партии эсеров (май 1918 г.) для руководства эсеровскими организациями, усиления эсеровского влияния на Временное Сибирское правительство и «сношений» с представителями союзников. Эсеры, сторонники В. Чернова, занимавшие в правительстве Комуча довольно прочные позиции, насторожились: они носились с лозунгом «единого социалистического фронта» (без левых эсеров и большевиков), а приезжие, числившиеся на правом фланге эсерства, поддерживали идею коалиции с буржуазией. Но так или иначе в лице Авксентьева и К ° сторонники сближения Самары и Омска получили солидное, подкрепление. Из Самары Авксентьев и другие двинулись в Сибирь.

Между тем наступил август, а с ним, после захвата Казани, положение Комуча на фронте стало ухудшаться. Советская республика непрерывно направляла подкрепления на Восточный фронт. В предписании Высшему военному совету от 10 августа 1918 г. В. И. Ленин предлагал разработать и в кратчайший срок осуществить переброску наибольшего числа воинских частей с запада на восток. [4] Велась напряженная организационная и политическая работа, цементировавшая ряды красных бойцов Восточного фронта. Он готовился к нанесению решительного контрудара.

Комуч становился сговорчивее; в том же направлении на него оказывали давление антантовские представители и белочехи, среди которых усиливалось разложение и которые все настойчивее требовали смены.

В 20-х числах августа 1918 г. состоялась вторая челябинская конференция. Съехались члены Самарского, Сибирского и Уральского правительств, представители ЦК эсеров (он находился в Самаре) и примыкавшего /77/ к эсерам «Комитета национальных групп». От чехословацкого Национального совета приехал Б. Павлу, были здесь и представители союзных миссий. Дискуссии развернулись вокруг вопросов о перевозке в Омск золотого запаса, захваченного в Казани и теперь находившегося в Самаре, об объединении военного командования, о создании всероссийской власти и месте созыва Государственного совещания, которое и должно было образовать таковую. Сошлись на Уфе. По сему случаю был дан, как писала 8 сентября 1918 г. омская газета «Заря» , «обед с вином».

Разгорячившийся Гришин-Алмазов в грубой форме стал упрекать союзников за пассивность в борьбе с большевиками. Получился дипломатический скандал. Последовала нота протеста омскому правительству. После долгих колебаний оно предложило Гришину подать в отставку. Однако он был не из тех, кто уходит сам. Совет министров фактически раскололся. Его правое крыло — Михайлов, близкий ему Серебренников и другие — настаивало на сохранении Гришина в правительстве. «Левые» требовали его незамедлительного ухода. Премьер Вологодский, как всегда, мучился и колебался, грозил собственной отставкой. Правительство переживало кризис. Ликвидировать его удалось с большим трудом, но сибирскому «Наполеону» в начале сентября 1918 г. все же пришлось уйти (вскоре он уехал на юг). Однако это ни в коем случае не было уступкой «левым». Потеряв Гришина, «михайловцы» взяли реванш с лихвой: на его место они сумели добиться назначения генерала Иванова-Ринова, откровенного черносотенца. С его приходом сибирская армия быстро утратила последние внешние черты «демократизации». Иванов вернул в армию царские погоны, все другие атрибуты, ставившие солдата в полное подчинение монархическому офицерству.

Участники 2-го челябинского совещания, стремясь не потерять темпа, решили сразу ехать в Уфу для создания «всероссийской власти»; но из-за военных действий им пришлось задержаться на две недели.

И вот Уфа сентября 1918 г. По воспоминаниям одного из современников, в то время она «напоминала загаженный и заплеванный Петербург дней власти Керенского». По улицам шлялись тысячи людей в солдатских и офицерских шинелях; они наполняли рестораны, чайные, пьянствовали и безобразничали. Всюду царил беспорядок. /78/ Лишь «Сибирская гостиница» 8 сентября была окружена усиленными воинскими нарядами. Внутри царило необычайное оживление. По коридорам в большом ажиотаже сновали люди в штатских пиджаках и белых манишках, в офицерских мундирах со скрипящими ремнями, в казачьей форме и даже в национальных костюмах. Это были делегаты (142 человека), съехавшиеся на уфимское Государственное совещание, которому предстояло создать «временную общероссийскую власть». Совещание открыла все та же свадебная «бабушка революции» Е. Брешко-Брешковская. Затем избрали президиум. Председателем совещания стал Н. Авксентьев, его заместителями — Е. Ф. Роговский (со стороны Комуча) и И. Михайлов (от Омска). Однако «Ванька Каин» не приступил к своим обязанностям: вся сибирская делегация отсутствовала, она явно не спешила в Уфу. Не исключено, что тут имелся сознательный расчет: «народная армия» терпела поражение, позиции Комуча шатались, повышая ставку Омска. Правые сибирские газеты вообще высказывали сомнение в необходимости Уфимского совещания, настойчиво пропагандировали идею военной диктатуры. Та политическая борьба, которая велась в московских контрреволюционных организациях («Правом центре», «Национальном центре» и «Союзе возрождения») вокруг вопроса о создании власти, способной сокрушить Советскую власть, нашла теперь отражение и продолжение в Уфе.

Споры в сущности шли между двумя реальными силами: с одной стороны, Комучем, отстаивавшим эсеровскую и в значительной степени союзовозрожденческую точку зрения, и с другой — Временным Сибирским правительством, в целом выражавшим «концепцию» «Национального центра». Все остальные делегации, по словам Н. Авксентьева, были лишь спутниками, вращавшимися в орбите этих двух «светил». [5] «Расклад» сил складывался в пользу союзовозрожденческой ориентации. Посланцы «Союза возрождения» давно дружно прибыли в Уфу и активно действовали там. «Восточные эмиссары» «Национального центра» (а их было всего два: кадеты Л. Кроль и В. Н. Пепеляев) не проявили к Уфе такого же единодушного интереса. Кадет «левого уклона» Л. Кроль прибыл в Уфу, но большинство кадетов дезавуировало его как представителя кадетского ЦК. Фактически он выступал там как частное лицо. Пепеляев же, побывав на одном из челябинских совещаний, решил, что предстоящее уфимское «действо» /79/ не будет соответствовать взглядам кадетизма, все более и более эволюционировавшего вправо. В Уфу он просто не поехал.

Прибывшие в Уфу посланцы «Союза возрождения» (Авксентьев, Болдырев, Брешко-Брешковская и др.) тем не менее стремились сыграть роль центра и во что бы то ни стало сомкнуть два «светила»: Самару и Омск. Главной фигурой среди союзовозрожденцев был Н. Авксентьев, как-никак бывший министром внутренних дел Временного правительства Керенского, председателем пресловутого Предпарламента и. председателем «Комитета спасения родины и революции», пытавшегося сбросить Советскую власть в первые же послеоктябрьские дни. Правда, все эти организации не вызывали почтения в рядах сибирской контрреволюции; смущала также эдакая хлестаковская легкость авксентьевскои натуры, напоминавшая чем-то недоброй памяти Керенского. Один из кадетских лидеров, Павел Долгоруков, в конце 1917 — начале 1918 г. сидел в одной камере Петропавловки с Авксентьевым. Он, вспоминал Долгоруков, стал «душой общества», «оказался премилым и превеселым эсером, отлично рассказывал армянские и еврейские анекдоты, пел куплеты...». [6]

Нет необходимости подробно освещать ход работы Уфимского совещания. Это сделано в трудах советских историков. [7] Мы коснемся этой темы лишь для того, чтобы не прерывать описания событий, разыгравшихся вокруг проектов организации «всероссийской власти», изложенных в Уфе представителями «Союза возрождения» и «Национального центра».

Совещание открылось выступлениями делегатов, читавших декларации направивших их правительств и организаций.

Наиболее развернутую декларацию от имени Комуча зачитал В. К. Вольский. В ней говорилось о необходимости сохранения принципа преемственности власти, верховной 'законодательной власти того Учредительного собрания, которое было вызвано к жизни актом отречения великого князя Михаила Александровича. Отказываясь от принятия престола, он, как известно, 3 марта 1917 г. поручил Временному правительству созвать Учредительное собрание, призванное выработать конституцию Российского государства. Такое Учредительное собрание было избрано всеобщим голосованием в ноябре 1917 г. Именно ему и должна принадлежать вся власть, а до того, как оно будет /80/ созвано,— съезду его наличных членов и его комитету — Комучу. [8]

Удивительная аргументация! Представитель эсеров обосновывал право на власть «революционной демократии», той самой демократии, которая свергла монархию, ссылкой на «волю» несостоявшегося монарха Михаила Романова!

Декларацию Сибирского правительства зачитал Серебренников. Он предлагал создать новую власть — Директорию из 5 лиц, входящих в нее «персонально» (не по партийному признаку), но вместе с тем в соответствии с инструкциями Вологодского решительно заявил, что Директория должна быть ответственна только перед «будущим полномочным органом правильного волеизъявления народа». Учредительное собрание ноября 1917 г. отвергалось. «Национальный центр», как мы помним, разделял именно такую точку зрения.

Были зачитаны декларации и других делегаций, но они в основном повторяли проекты Комуча и Временного Сибирского правительства.

На Директорию фактически соглашались все. Но «левые» требовали ее ответственности перед «старым», т. е. существовавшим Учредительным собранием или съездом его членов; правые же настаивали на «неответственности» Директории перед каким-либо представительным органом, соглашаясь лишь на новое Учредительное собрание в будущем.

Политический смысл этих двух позиций понять нетрудно: эсеры и меньшевики, упорно считавшие себя «третьей силой», пытались закрепить доминирующую роль своих партий и теперь, и после свержения Советской власти. Напротив, буржуазно-помещичьи круги и реакционная военщина резервировали себе дополнительные возможности реставрации монархии после предполагаемого разгрома Советов. Тем не менее почва для соглашения между ними существовала.

Как раз в дни работы Уфимского совещания Красная Армия.одержала ряд выдающихся побед па Волге. В сентябре были освобождены Казань и Симбирск. Учредиловские пропагандисты объясняли это «особой тактикой», но такие объяснения напоминали анекдот о бравом генерале, который кричал при виде своих бегущих солдат: «Правильно, ребята! Заманивай! Заманивай!» Отряды комучевской «народной армии» таяли на глазах. Фронт приближался /81/ к Самаре. Войска прикамского Комуча были изолированы; екатеринбургский фронт белых держался с большим трудом. В Сибири разгоралась партизанская война, руководимая большевиками . Все это вынуждало Омск и Самару спешить с переговорами.

Борьба в Уфе, на первый взгляд несколько неожиданно, нашла отклик, свое выражение в другом месте — в Омске. Как мы уже знаем, там еще с лета 1918 г. развертывался конфликт между собственной «демократической» контрреволюцией во главе с Сибирской областной думой, а также эсеровскими министрами омского правительства, с одной стороны, и кадетско-монархической контрреволюцией во главе с «Административным советом» правительства — с другой. Вполне естественно, что обе стороны, соперничавшие в Уфе, должны были стремиться использовать все политические резервы для укрепления и расширения собственных позиций в предстоявшем им альянсе. Для Комуча таким резервом была эсеровская областная дума, находившаяся в Томске. А для «Административного совета» дума представляла собой фактор подрыва его полновластия. И в то самое время, когда в Уфе в «Сибирской гостинице» шли заседания Государственного совещания, в Омске, где находился «Административный совет», и в Томске, резиденции областной думы, развернулись драматические события, дошедшие до кровопролития. «Административный совет» во главе с И. Михайловым надеялся «извести» думу с ее эсеровским большинством, что, несомненно, укрепило бы позиции сибирской реакции и после образования «всероссийской власти» в Уфе. Как писал впоследствии И. Серебренников, бывший одно время главой «Административного совета», для него («Административного совета») Сибирская дума представлялась «своего рода историческим пережитком, обликом недавнего прошлого, как и ее старший брат по несчастью — самарский Комуч». [9] Эта точка зрения находила полную поддержку в буржуазных и военно-монархических кругах Омска и других городов Сибири. В глазах этих людей время эсеров уже проходило, если уже не прошло.

Сибирская областная дума, возглавляемая ее председателем И. Якушевым, со своей стороны готовилась нанести удар «Административному совету» как «гнезду реакции», узурпатору власти Временного Сибирского правительства, «демократическим» путем созданного думой еще в январе 1918 г. /82/ Нет данных, свидетельствующих о том, что оба заговора прямо инспирировались из Самары, Уфы или Омска, но П. Д. Климушкин пишет, что в эсеровских кругах Самары постоянно обсуждались те меры, которые следует предпринять для ликвидации омского «Административного совета». Предлагалось даже направить в Омск «дружину Учредительного собрания», с помощью областной думы арестовать некоторых сибирских министров (И. Михайлова и др.) и доставить их в Самару. Климушкин утверждает, что у этого плана было довольно много сторонников, но начавшееся в Уфе совещание заставило с ними повременить. С другой стороны, по его словам, в Уфе раскрыли заговор, целью которого был арест членов Учредительного собрания и объявление военной диктатуры. Расследование будто бы установило, что корни заговора тянулись в Омск. В связи с этим Вольский, находившийся в Уфе, писал Климушкину в Самару, что из Уфимского совещания, вероятно, ничего не получится и что, «может быть, придется прибегнуть к оперативному методу». [10]

Как свидетельствует автор воспоминаний о гражданской войне на востоке страны, «заседавшие в Уфе эсеры с нетерпением ждали известий о перевороте» (в Омске.— Г. И.), рассчитывая, что верх возьмет Сибирская областная дума. Правый эсер А. Аргунов, который позднее был командирован Директорией в Омск для расследования дела об убийстве Новоселова (об этом см. ниже), писал, что «совпадение переворота в Омске 20 сентября (речь идет о конфликте областной думы и «Административного совета».— Г. И.) с последними днями Уфимского совещания не случайное...». [11]

В середине сентября (совещание в Уфе, как мы знаем, уже шло) в Томск на имя губернского комиссара А. Н. Гаттенбергера пришла телеграмма за подписью заместителя министра внутренних дел А. А. Грацианова и И. Михайлова (на посту главы «Административного совета» он замещал уехавшего в Уфу И. Серебренникова) с запросом о наличии в городе необходимых сил на случай роспуска Сибирской областной думы. Это каким-то образом стало известно в думских кругах и вызвало там сильнейшее раздражение против «Административного совета», уже фактически присвоившего себе функции Совета министров без какой-либо санкции думы. Положение в Омске действительно было таково, что иной власти, кроме «Административного совета» во главе с И. Михайловым, там не /83/ существовало: глава правительства П. Вологодский еще в начале сентября выехал на Дальний Восток; И. Серебренников и некоторые другие члены правительства делегировались в Уфу, а три министра — Крутовский, Шатилов и Патушинский — еще раньше из-за несогласия с засильем «Административного совета» и «михайловцев» и сознавая слабость своей позиции покинули Омск.

Думские лидеры в Томске забили тревогу, а может быть, лишь ждали момента для этого. По уверению сибирского кадета А. Соловейчика, председатель думы Якушев, согласовав свой «план» с комучевцем Брушвитом, решил дать Михайлову и К0 встречный бой. Захватив с собой «омских беглецов» — Крутовского, Шатилова и Патушинского, он 19 сентября прибыл в Омск. [12] Там ожидалось присоединение к этим трем еще одного бывшего министра Временного Сибирского правительства эсера-областника А. Новоселова. [13] В Сибири это имя было широко известно. Писатель, этнограф, вышедший из группы Г. Н. Потанина и Н. М. Ядринцева, Новоселов оказался в составе еще дерберовского правительства и вместе с ним после победы Советской власти в Сибири уехал на Дальний Восток. Но ко времени Государственного совещания в Уфе он вернулся, правда без большого желания заниматься политикой. Однако старые друзья-областники все же втягивали его вместе с Крутовским и другими в состав Временного Сибирского правительства, что должно было ликвидировать особое положение «Административного совета». А. Соловейчик уверяет, что цели «заговора» шли еще дальше: добиться ответственности правительства перед Сибирской думой и обеспечить «главенство Самарского Комуча». [14]

Соотношение наличных сил, казалось, складывалось в пользу Якушева: отсутствие Вологодского и Серебренникова лишало Михайлова сильных сторонников. 20 сентября состоялось заседание Совета министров, на котором прибывшие в Омск довольно решительно высказались против «направления деятельности Административного совета» и потребовали ввести в Совет министров Новоселова. Тогда Михайлов умышленно сорвал заседание Совета министров. Используя свои связи в среде монархического офицерства, он решил действовать напролом. По распоряжению начальника Омского гарнизона полковника Волкова Якушев, Крутовский, Шатилов и Новоселов были арестованы по обвинению в подготовке государственного /84/ переворота в согласии с Самарским правительством . Крутовскому и Шатилову буквально под дулами пистолетов приказали официально сложить с себя звания министров и немедленно покинуть Омск. Подлежал высылке и Якушев, но, по его словам, он не подчинился и немедленно связался с представителями чехословацкого Национального совета в Омске Ф. Рихтером и Р. Дворжаком. Они гарантировали Якушеву и его друзьям неприкосновенность, но Шатилов и Крутовский все же решили подобру-поздорову убраться из Омска (еще раньше отошел в сторону Патушинский). Теперь Михайлову мог противостоять только Якушев, укрывшийся в городе от ареста. Новоселов находился в тюрьме, его дело передали прокурору с обвинением «в сношении с большевиками». Казалось, Михайлов и К0 вот-вот одержат верх. Но Сибирская дума все еще находилась вне прямой их достягаемости. 22 сентября «Административный совет» отдал распоряжение о перерыве заседаний думы в Томске на том основании, что ее состав «неполон, поскольку целые группы населения в ней не представлены» (имелись в виду «цензовые элементы».— Г. И.), [15]но дума не подчинилась (провинциальный вариант «бунта» Государственной думы 27 февраля 1917 г.) и в тот же день собралась на чрезвычайное заседание. На нем было принято постановление: «Административный совет» упраздняется, выступившие против думы Михайлов и другие исключаются из правительства и отдаются под суд, Временное Сибирское правительство восстанавливается в основном в том составе, в каком оно было сформировано думой еще в январе 1918 г., т. е. до его бегства на Дальний Восток. Для осуществления этих постановлений и контроля за их выполнением создается чрезвычайный думский комитет. [16]

Но и омские «администраторы» не намеревались отступать. Здание в Томске, где 23 сентября предполагалось заседание только что созданного комитета, было оцеплено войсками, и все находившиеся там члены думы попали под арест. «Можно было бороться»,— уверяет Якушев. [17] Однако думские деятели не рискнули сделать решительный шаг. Якушев задним числом объяснял это нежеланием развязать еще одну гражданскую войну, что в тех условиях «знаменовало бы срыв работы в Уфе и борьбы на фронте с большевиками» . Последнее особенно верно: борьба «демократической» контрреволюции с кадетско-монархической реакцией имела свой предел; как только она угрожала /85/ «срыву» антибольшевистских усилий, ее потенциал падал и верх брали блокистские тенденции.

А тем временем в Омске разыгралась кровавая драма. 23 сентября арестованный Новоселов был убит сопровождавшими его конвоирами — поручиком Семченко и адъютантом Волкова хорунжим Мефодиевым. Труп его бросили в овраг.

В тот же самый день эсеры Н. Авксентьев, В. Зензинов и другие с трибуны уфимского Государственного совещания напыщенно разглагольствовали о единении всех сил во имя «спасения» России от большевизма и о преданности этой задаче «общероссийской власти», сформированной как раз 23 сентября. Только возникнув, Директория фактически тут же столкнулась с кризисной ситуацией.

В чем же был выход? И. Якушев пишет, что на помощь пришли чехи. Уже утром 24 сентября в Омск и Томск вместе с сообщением об образовании Директории из Челябинска поступила телеграмма чешского генерала Я. Сыровы об аресте Михайлова и заместителя министра внутренних дел Грацианова. На основании этого приказа начальник военного контроля полковник Заичек арестовал Грацианова; Михайлов скрылся. Климушкин в своих воспоминаниях пишет, что представители чешского Национального совета в Уфе Б. Павлу и Р. Медек даже предложили Авксентьеву свои войска для ликвидации «путча» «Административного совета». [18]

Если это так, то перед вновь созданной «верховной властью» открывалась благоприятная возможность нанесения удара «зарвавшейся» омской реакции. Однако Авксентьев уклонился под предлогом невозможности вмешательства иностранцев во внутренние дела «всероссийской власти». Но это был лишь формальный предлог. Фактически же Директория ни в коем случае не хотела нарушать с большим трудом достигнутый компромисс между Самарой и Омском.

Следуя своему центристскому курсу балансирования между учредиловщиной и белогвардейщиной, глава новоизбранной Директории Авксентьев по телефону просил Якушева о мирном улаживании кризиса, сообщив, что уже отдано распоряжение об освобождении арестованных членов думы и ее чрезвычайного комитета. С другой стороны, не подтверждался приказ Я. Сыровы об аресте Михайлова и Грацианова. По-видимому, по просьбе Авксентьева делегация омского отдела «Союза возрождения», кооперации /86/ и других организаций настояла на отмене этого приказа. Выйдя из «подполья» и появившись в «Административном совете», Михайлов «наказал» Волкова за «превышение полномочий». Для окончательной ликвидации конфликта в Сибирь командировался А. Аргунов. Его полномочия сводились к тому, чтобы, во-первых, ограничить функции «Административного совета» только «чисто деловой работой», во-вторых, упразднить думский комитет, а окончательное решение вопроса о существовании Сибирской областной думы отложить до фактической передачи всей власти в руки Директории. Такими жестами направо и «налево» Директория надеялась ликвидировать кризис.

Томско-омские события 19— 24 сентября можно рассматривать как своего рода пробные шары, пущенные договаривавшимися в Уфе сторонами — эсерами-учредиловцами и кадетско-монархическои белогвардейщиной. На первый взгляд казалось, что их столкновение закончилось «вничью». Фактически же омская реакция одержала верх: состав Временного Сибирского правительства остался неизменным, его «Административный совет» продолжал действовать. В то же время Сибирская областная дума вскоре прекратила свое существование: в Томск явился Н. Авксентьев и после переговоров с Якушевым добился «самороспуска» думы в связи с созданием «демократической всероссийской власти». Такой итог конфликта, разыгравшегося в Томске и Омске, не мог не сказаться уже в ближайшем будущем.

Пока в Уфе шло Государственное совещание и только что созданная Директория разбиралась в омско-томском инциденте, Временное Сибирское правительство торопилось укрепить свой тыл на востоке, с тем чтобы встретить создавшуюся «всероссийскую власть» с максимально прочными позициями. Эта важная миссия была возложена на главу правительства П. В. Вологодского, заместителя министра иностранных дел Головачева и управляющего делами правительства Г. Гинса. [19] В чем заключались главные задачи миссии? Во-первых, необходимо было «привести в подчинение» Омску соперничавшие на Дальнем Востоке правительства Дербера — Лаврова и Хорвата и, во-вторых, укрепить связи с представителями союзников, находившимися на Дальнем Востоке, с тем чтобы активизировать их интервенционистские усилия. Обе задачи были выполнены. Во время встреч с Вологодским в Никольск-Уссурийске, а затем во Владивостоке глава /87/ Временного правительства автономной Сибири Лавров признал полновластие Временного Сибирского правительства. Затем заявил о своем подчинении Омску и Хорват.

20 сентября у Вологодского во Владивостоке состоялась встреча с Колчаком. Адмирал в начале этого месяца прибыл сюда вместе с английским генералом А. Ноксом из Японии. Судя по показаниям Колчака в Иркутске (в феврале 1920 г.), эта встреча не имела сколько-нибудь существенных последствий. Колчак будто бы выразил «сочувствие» Сибирскому правительству, заверив, что морские части во Владивостоке безусловно ему подчинятся. Примерно то же отмечается и в дневнике Вологодского. Сам адмирал, кажется, не произвел на сибирского премьера большого впечатления. Он отметил лишь его «испитой и суровый вид». Но все ли рассказали Колчак и Вологодский об этой встрече? Ведь их будто бы случайное свидание во Владивостоке в сентябре 1918 г. не более чем через месяц завершилось вступлением Колчака в правительство Вологодского.

Примечательно, что сам Вологодский, пожалуй, наиболее важным результатом своей миссии считал не столько подчинение дальневосточных «правительств», сколько укрепление связей с союзниками. В его записной книжке отмечено: «Что достигнуто поездкой? 1) обещание 200 тыс. ссуды, 2) обещание займа до 1 млрд., 3) обещание Англией амуниции (100 тыс. комплектов), 4) посылка эшелонов — французов, американцев, итальянцев». [20] Большую роль в достижении этого дипломатического успеха Вологодского сыграл оказавшийся здесь же, на Дальнем Востоке, бывший премьер-министр Временного правительства князь Г. Е. Львов. Фактически он посредничал между Вологодским и союзными представителями, убеждая их всемерно поддержать Сибирское правительство. Это — лишнее свидетельство того, что Омск, уже зная о создании в Уфе «всероссийской власти», рассчитывал на свое решающее влияние в ее системе.

Г. Е. Львов попал на Дальний Восток отнюдь не случайно. Сохранилось его письмо президенту В. Вильсону от 19 ноября 1918 г., т. е. написанное в США. Он писал, что предполагал выехать в Америку еще в начале 1918 г., но был арестован и оказался на свободе лишь летом, после захвата белыми Екатеринбурга. Уже в августе Львов находился в Омске и с готовностью принял предложенное ему правительством Вологодского поручение. Суть его /88/ излагалась в «мандате»: Сибирское правительство просило правительства США, Англии, Франции и Японии принимать князя Львова «как его представителя, аккредитованного вести переговоры и действовать от его имени». [21] Документ был выдан Львову в середине сентября, как раз в те дни, когда уже было ясно, что в Уфе вот-вот возникнет «всероссийская власть» — Директория. Поэтому Львов не преминул связаться с ее будущим главой Н. Авксентьевым, чтобы получить и его «добро». В телеграфных переговорах Авксентьев в ответ на сообщение Львова о том, что он направляется за границу с целью получения союзнической помощи, передал: «Ваша поездка вызывает наше сочувствие». Попутно Авксентьев поручил Львову официально встретить и приветствовать союзные воинские подразделения, направлявшиеся в Сибирь. Для организации встречи Уфимское совещание выслало на станцию Оловянная полковников Лебедева и Акинтиевского.

В начале октября 1918 г. Львов был уже в Японии и готовился к отъезду в США. В письме к Ч. Крэйну (близкий друг президента В. Вильсона, побывавший в России в составе миссии Э. Рута) из Токио он «требовал и взывал к интервенции», просил убедить американские власти, что «водворение порядка, организация лучших сил в России возможна только в присутствии организованной армии». [22]

После приезда в США в письме В. Вильсону Львов писал, что прибыл с целью «по возможности устранить естественные сомнения для интервенции союзников». Интервенция чехов, убеждал он, была для России «актом божьего милосердия», но на них рассчитывать далее трудно: силы белочехов тают, «они изнемогают», без союзного вмешательства погибнут и они и вся антибольшевистская Россия, стоящая на страже «западной цивилизации». [23]

Имеются собственноручные записи, сделанные Львовым после бесед с Ллойд-Джорджем, Клемансо и другими лидерами Антанты, после того как из Америки он прибыл в Европу. Из них видно, что бывший глава Временного правительства слезно молил этих «вершителей судеб» послевоенной Европы поддержать Сибирское правительство, а затем Директорию вооруженной интервенцией против собственной страны.

23 сентября 1918 г. уфимское Государственное совещание завершило свою работу. На заключительном заседании выступил Н. Авксентьев. Он говорил о том, что правительство твердо пойдет по пути выполнения своего долга, /89/ не останавливаясь ни перед чем. При этом он решительно стучал кулаком по столу и, как пишут участники Уфимского совещания, в этот момент «чрезвычайно походил на Керенского, когда последний выступал на московском Государственном совещании...».

В прокламированной программе Директория в качестве главных своих задач выдвигала борьбу за свержение Советской власти, аннулирование Брестского мира и продолжение войны против Германии совместно с союзниками. Что касается внутренних задач, то Директория формулировала их крайне неопределенно, растворяя конкретный смысл в пустопорожней словесной шелухе, заимствованной из правоэсеровского и частично кадетского лексикона. В итоге почти двухнедельных заседаний главное решение, принятое в Уфе, сводилось к следующему: «временное всероссийское правительство» должно представлять собой директорию из пяти человек (и ее «делового кабинета» — Совета министров), персонально избранную на Уфимском совещании и ни перед кем не ответственную до 1 января 1919 г. К тому времени должно быть созвано «старое» Учредительное собрание, если в наличии будет 250 его членов. Если же этого количества к указанному сроку собрать не удастся, то срок созыва Учредительного собрания отодвигается еще на месяц, и к 1 февраля 1919 г. оно будет считаться полномочным с кворумом в 170 человек. Только тогда Директория и сложит перед ним свою власть.

В состав Директории были избраны Н. Авксентьев, Н. Астров, В. Болдырев, П. Вологодский, Н. Чайковский. Но поскольку некоторые «директоры» отсутствовали, в Директорию пришлось ввести заместителей. Так, Астрова, находившегося на юге, заменил В. А. Виноградов (впоследствии, когда стало известно об отказе Астрова войти в Директорию, Виноградов стал ее полноправным членом). Вместо Вологодского, находившегося с особой миссией на Дальнем Востоке, в Директорию временно ввели В. В. Сапожникова, а вместо Н. Чайковского, возглавлявшего «Северное правительство»,— В. М. Зензинова. Таким образом, в первоначальном виде Директория имела следующий состав: Авксентьев, Виноградов, Болдырев, Зензинов, Сапожников. Через некоторое время (после возвращения с Дальнего Востока) Вологодский занял свой пост вместо Сапожникова.


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened