vladimirkrym

Categories:

Генрих Иоффе. Колчаковская авантюра и её крах. Ч.5-2.

Глава 4. Уфимская керенщина.

Определить партийный состав Директории не так просто. Все ясно с Авксентьевым и Зензиновым — оба были /90/ «чистыми» эсерами. Не вызывает сомнения и Виноградов. Он кадет, правда левого, «некрасовского» уклона, в дофевральский период близкий к Керенскому. Труднее обстоит дело с Болдыревым и Вологодским.

Болдырев — «сын сызранского хлебороба» — окончил военную академию, дослужился до генерала. Его сослуживец — генерал Гончаренко (литературный псевдоним — Н. Галич) — писал, что до свержения царизма Болдырев «исповедовал монархические принципы», однако после Февраля повернул «влево». Впрочем, таков был путь не только Болдырева. Среди бывших царских генералов имелось немало таких, кто, по ходячему выражению того времени, принадлежал к партии КВД — «куда ветер дует». В начале 1918 г. Болдырев втянулся в орбиту деятельности «Союза возрождения России» и в качестве одного из видных его членов прибыл в Самару, а затем в Уфу. Только номинально Болдырева можно было числить эсером. О Вологодском речь уже шла. Он также обретался где-то между правыми эсерами и кадетами (даже монархистами), причисляя себя к некоей категории «государственно мыслящих людей».

Поскольку Болдырев все же тяготел к эсерам, а Вологодский к кадетам, то соотношение сил в Директории можно как будто бы расценить как 3:2 в пользу эсеровской или проэсеровской ориентации. Но квалифицировать политический итог Уфимского совещания исходя только из этих формальных выкладок было бы неверным. «Математический подсчет» все-таки не позволяет ответить на весьма важный политический вопрос: означало ли создание Директории победу «демократической» контрреволюции, концентрировавшейся вокруг бывшего Комуча, или верх взяли те кадетско-монархические элементы, которые стояли за Временным Сибирским правительством? В нашей литературе нет единства в ответе на этот вопрос.

Одни считают, что Директория была «буржуазно-кадетским правительством», и эсеры «при его образовании сдали свои позиции реакции». [24] Другие полагают, что точка зрения, согласно которой при образовании Директории эсеры «проуфили», не полностью соответствует реальной ситуации. Иначе трудно объяснить отрицательное отношение кадетов к власти, созданной в Уфе. [25]

Вероятно, наиболее точной является следующая оценка: Директория «представляла собой временный и неустойчивый /91/ компромисс между буржуазией и мелкой буржуазией (в лице соглашательских партий)». [26]

В сущности говоря Комуч и Временное Сибирское правительство пошли на создание Директории исходя из формулы «постольку-поскольку». Учредиловцы поддержали ее, поскольку она, по их расчетам, могла сдерживать и умиротворять буржуазно-помещичью реакцию, консолидировавшуюся вокруг Омска. А она, со своей стороны, видела в Директории наименьшее из зол и готова была терпеть ее до завершения полной мобилизации своих сил. В. Чернов в воспоминаниях так определил существо уфимского компромисса: «Директория была для «учредиловцев» последней попыткой спасти дело демократии (имеется в виду эсеро-меньшевистский антибольшевизм. — Г. И.) уступками его врагам справа. Они надеялись, что Директория овладеет всеми ресурсами освобожденных территорий и двинет их в новом порыве под освободительными, демократическими лозунгами. Их враги, наоборот, видели в Директории средство ликвидации «учредиловской» эпохи безболезненно, без вооруженного столкновения; Директория была для них полустанком на пути к военной диктатуре». [27] Но важно определить другое: находились ли обе чаши весов уфимского компромисса в равновесии или одна из них все же несколько перевешивала?

Решить этот вопрос можно лишь исходя из прямого сопоставления главного политического итога Уфы (образование Директории) с тем соглашением об «организации власти», которое было достигнуто между «Союзом возрождения» и «Национальным центром» в Москве еще в начале лета 1918 г. В основе того соглашения, как мы знаем, лежал компромисс. Он заключался в следующих двух пунктах: 1) Учредительное собрание, избранное в ноябре 1917 г., признается неправомочным. Речь может идти только о новом Учредительном собрании, созванном после свержения Советской власти; 2) созданная власть должна представлять собой трехчленную Директорию, состоящую из военного (правого), либерала (кадета) и «социалиста».

Эта схема, как уже отмечалось, была изложена в специальном документе «Союза возрождения» и «Национального центра», предназначавшемся для «политических деятелей» восточного региона страны. Возможно, что он фигурировал уже на втором челябинском совещании. Но в Уфе формула «московского соглашения» оказалась нарушенной. Была создана пятичленная Директория с некоторым /92/ эсеровским преобладанием. Кроме того (и это главное), признавалась правомочность «старого» Учредительного собрания или даже съезда наличных его членов. Тут был явный отход от формулы соглашения между «Союзом возрождения» и «Национальным центром» и отход в сторону первоначальной (до соглашения) союзовозрожденческой платформы.

«Не трудно было установить,— писал эсеровский лидер В. Чернов,— кто победил на Уфимском совещании: это так называемый Союз возрождения». [28] Лидер энесов — другого участника «Союза возрождения» — В. А. Мякотин держался такой же точки зрения. Сохранилось его чрезвычайно интересное письмо кадету Н. Астрову, который, будучи заочно избранным в уфимскую Директорию, отказался занять свой пост в знак протеста против ее учредиловской «левизны». В начале декабря 1918 г. Мякотин писал Астрову в Екатеринодар: «В Уфе, несомненно, было нарушено московское соглашение, и я... указывал на это во всех организациях Союза возрождения... В Москве мы ведь признали в Союзе возрождения, что правительство должно быть создано в виде трехчленной директории, символизирующей известное соглашение общественных сил... Достигнуто было на этот счет соглашение Союза возрождения с Национальным центром».

Но письмо Мякотина интересно не столько констатацией факта нарушения «московского соглашения», сколько попыткой оправдать и, следовательно, объяснить его. Из письма следует, что отказ кадетов поддержать политический компромисс с «левыми», достигнутый в Уфе, объяснялся далеко не одними формальными соображениями (нарушено соглашение «Союза возрождения» с «Национальным центром»). Мякотин с упреком писал Н. Астрову о том, что здесь, на юге, в районе деникинщины, кадеты, представляющие «Национальный центр», со своей стороны, также нарушили и нарушают соглашение, заменив формулу «трехчленной директории» формулой единоличной военной диктатуры. «Приходится как будто заключить,— писал Мякотин,— что весь Национальный центр перешел к отстаиванию единоличной диктатуры». И, таким образом, на юге, по его мнению, только «с другого фланга» повторяется нечто подобное тому, что произошло в Уфе. Мякотин предупреждал Астрова, что, отвергая Уфу за «нарушение соглашения» и выдвигая идею военной диктатуры, кадеты рискуют лишиться поддержки «слева» и /93/ остаться в «деле государственного строительства» либо одни, либо получить «сотрудников справа» (т. е. монархистов-белогвардейцев). «Они уже и есть»,— констатировал он. [29]

Таким образом, Уфа явилась определенной победой «Союза возрождения», движущей пружиной которого был «персональный» эсеро-энесовский блок, и определенным проигрышем «Национального центра», мотор которого составляли кадеты. Отсюда и различное отношение эсеров и кадетов к только что созданной «всероссийской власти» — Директории. Как показала Н. Г. Думова, реакция кадетов «не оставляет сомнений в том, что соглашение (в Уфе.— Г. И.) расценивалось ими отнюдь не как победа над «социалистической» частью совещания, но как в корне неприемлемая для них комбинация». [30] Н. И. Астров в письме В. Пепеляеву клеймил Уфу как «попытку воскрешения непохороненного трупа, даже не всего трупа, а его случайного куска» (речь шла об Учредительном собрании.— Г. И.). Сам Пепеляев и другие «восточные» кадеты решительно игнорировали Уфимское совещание; по словам Пепеляева, Уфа стала не чем иным, как «социалистической Каноссой» для «государственно мыслящих элементов», группировавшихся в Сибири. [31]

Но, несмотря на столь отрицательную позицию, кадеты не предлагали немедленно рвать с Директорией. В. А. Степанов в письме члену Директории кадету В. А. Виноградову подчеркивал, что, не признавая Директорию «всероссийским правительством», не нужно исключать «возможности контакта и соглашений с ней». Такого же мнения держался Астров: «... необходимо сделать неотложные шаги к установлению соглашения и объединения с уфимским правительством». [32]

Противоречие тут только кажущееся. Как бы ни была Директория чужда кадетам, «Национальному центру» и монархистам, она все-таки была еще одной ступенькой консолидации антибольшевистских сил на востоке. И реакция готова была временно ступить на нее, чтобы затем сделать шаг на следующую ступеньку, шаг к полному захоронению «учредиловского трупа», в могилу которого они уже собирались вбить осиновый кол белогвардейской диктатуры. Сохранилось письмо В. В. Шульгина, написанное в конце октября 1918 г. в Екатеринодаре и отправленное в Париж В. Маклакову, Г. Е. Львову и другим, копию которого они затем переслали в Омск. Шульгин /94/ писал, что в политических кругах деникинщины Директорию не признают, так как она поддерживает старую «учредилку». Здесь, на юге, большинство стоит за монархию, но пока не хочет навязывать ее. «Программа Деникина,— писал Шульгин,— бить большевиков, а потом сажать капусту... Мое мнение: бить большевиков и ждать монархического прилива». А пока «пусть Директория возится над приведением России в порядок». [33]

Отношение эсеров к Директории было не столь однозначным. Здесь обнаружились две точки зрения. Одну из них представлял М. Я. Гендельман, руководивший эсеровской фракцией в согласительной комиссии Уфимского совещания. Он считал, что учредиловцы вопреки всем трудностям одержали в Уфе победу: им удалось отстоять Учредительное собрание в существовавшем составе, добиться признания членов Учредительного собрания «государственным учреждением», провести в состав Директории двух своих членов, которые вполне могли «положиться» и на остальных трех. Большего, считал Гендельман, и добиваться было невозможно. [34]

Другую точку зрения отстаивал В. Чернов. Уфу он считал «тяжелым поражением демократии в лице партии социалистов-революционеров», а ее решения — «клочком бумаги». Часть меньшевиков также отвергала Уфу за «сдвиг вправо по ряду важных вопросов». И все-таки точка зрения Гендельмана взяла верх. Эсеровский ЦК, обсудив результаты Уфы, вынес постановление о полной поддержке Директории, хотя и подчеркнул, что следует «стремиться к выпрямлению линии ее поведения» и потому партия не откажется «от своего права критики.[35]

Итак, если кадеты, отвергая Директорию, рассчитывали в подходящий момент «выпрямить» ее «линию поведения» вправо, то эсеры, поддерживая Директорию, намеревались выправить ее «линию» в противоположную сторону — «влево».

За кем же была перспектива? Если подходить к оценке Уфимского совещания с этой точки зрения, то В. Чернова и тех, кто с ним соглашался, следует признать более дальновидными. Уфимский компромисс, давший конъюнктурный, тактический выигрыш учредиловской, «демократической» контрреволюции, потенциально, стратегически нес в себе успех кадетско-монархической реакции. Но если бы Директория с самого начала, как это иногда утверждается в литературе, являлась буржуазно-помещичьим правительством, /95/ если бы большинство в ней имели «кадеты и монархисты», [36] то последующие события, вероятно, развивались бы не в том направлении, как это произошло в действительности: для правых, кадетско-монархических сил в Сибири не было бы нужды в насильственном устранении Директории. В записке «Чехословаки в России», составленной для будущего колчаковского министра внутренних дел В. Н. Пепеляева и содержащей обзор событий с весны 1918 до середины 1919 г., прямо указывалось: «Переворот 18 ноября (свержение Директории.— Г. И.) был, само собой разумеется, не случайным явлением, а явился результатом упорной борьбы между государственно мыслящими элементами и партией эсеров». [37] Победа эсеров в Уфе была все-таки их победой, но победой пирровой: она несла в себе поражение.

Между тем советские войска подходили к «столице» Комуча — Самаре. В особняке мукомола Наумова — резиденции правительства — царило уныние. Борцы за «чистую демократию» справляли по ней поминки со спиртным...

За несколько дней до падения Самары (7 октября) съезд членов Учредительного собрания (около 100 чел.) и Совет управляющих ведомствами уехали в Уфу, под крыло Директории, но и здесь нельзя было оставаться: в направлении на Уфу наступали две советские армии: 1-я и 5-я. Белый волжско-уфимский фронт рухнул. Успешно продвигались красноармейские части и на левом, камском крыле Восточного фронта. В Уфе началась паника. Богачи, офицеры, чиновники по невероятно высоким, спекулятивным ценам покупали билеты на поезда, в спешке уходившие на восток. Лучшие пассажирские вагоны захватывали белочехи, чьи коменданты бесконтрольно распоряжались на станциях. Новый главнокомандующий, член Директории генерал Болдырев срочно отбыл в Омск, так как сибирские войска являлись теперь главной ударной силой только что созданного «временного всероссийского правительства». За ним решилась ехать и вся Директория.

В. Чернов следующим образом характеризовал будущую «директоральную» столицу: «В эпоху после изгнания большевиков Омск стал обетованного землей для ищущей применения своим силам пестрой толпы беглецов. Город был набит до отказа офицерами, деклассированной «чернью высшего класса», создавшей спертую атмосферу /96/ лихорадочной борьбы разочарованных честолюбий, горечи обманутых надежд, атмосферу схваток, взаимных интриг и подвохов разных котерий и камарилий и карьеристских потуг непризнанных гениев, у каждого из которых был свой план спасения и даже «воскрешения» России плюс неутолимая жажда выкарабкаться выше всех. Здесь потерпевшие от большевиков спешили вознаградить себя за лишения, здесь шел «пир во время чумы», здесь кишмя кишели спекулянты вперемежку со спекулянтами политическими, бандиты просто и бандиты официальные, жаждущие денег и чинов и готовые в обмен за них вознести как можно выше своего «патрона». Здесь царили «мексиканские» нравы, здесь неудобные люди исчезали среди бела дня, бесследно, похищенные или убитые неизвестно кем». [38]

Авксентьев охотно соглашался с тем, что Омск «кишит вооруженными реакционными и даже монархическими бандами», а находившееся там Временное Сибирское правительство — «источник реакции». Но он, по его словам, разработал тактику «обволакивания» омской реакции. [39] Участник Уфимского совещания Кроль говорил Авксентьеву, что, направляясь в Омск, он сует голову в волчью пасть. Авксентьев возразил: «Мы должны сунуться волку в пасть — или он нас съест, или он нами подавится». «Будьте уверены,— ответил Кроль,— что неизбежно первое». [40]

В Омске «всероссийскую власть» встретили прохладно. Оказавшийся в Омске по делам службы генерал М. А. Иностранцев пришел на вокзал, чтобы присутствовать при «историческом» событии. Его воспоминания рисуют унылую картину. На перроне не было никаких «приготовлений», «запоздал» почетный караул, никто не сказал ни слова приветствия. Только Авксентьев напыщенно произнес речь, состоявшую из общих и пустых фраз...

А съезд членов Учредительного собрания отправился на Урал. 19 октября члены съезда прибыли в Екатеринбург, где хозяйничали белогвардейцы, чинившие в городе и его окрестностях кровавую расправу за расстрел Романовых. [41] Эсеровских учредиловцев встретили здесь крайне хмуро, но все же позволили им собираться на «частные» совещания.

Итак, два основных центра «учредиловцев» разделились: съезд членов Учредительного собрания оказался в Екатеринбурге, а Директория — в Омске, где ей предстояло создать свой «деловой кабинет» — Совет министров. /97/

В Уфе продолжал функционировать «деловой кабинет Комуча — Совет управляющих ведомствами.

Спустя несколько дней после прибытия Директории в Омск тут произошло событие, никак не отмеченное в местных газетах, да и вообще затерявшееся в сутолоке, суматохе и торжествах, связанных со встречей новой — «всероссийской» власти. Лишь некоторые из военных, завсегдатаев омских ресторанов, заметили в одном из них небольшого худощавого человека в морской форме, всегда появлявшегося в сопровождении двух-трех офицеров. Но это незаметное событие очень скоро привело к последствиям, коренным образом изменившим всю структуру власти, столь долго и трудно создававшуюся контрреволюционными силами в Самаре, Омске, Челябинске, Уфе и снова в Омске. Неприметным худощавым человеком, не очень уверенно чувствовавшим себя в незнакомом для него городе, был адмирал А. В. Колчак. Мы оставили его во Владивостоке в сентябре 1918 г. после беседы с приезжавшим туда главой Сибирского правительства П. В. Вологодским. Каким образом теперь, в первой половине октября, он оказался в Омске?

На допросе в Иркутске Колчак утверждал, что, покидая Дальний Восток, он не собирался задерживаться или тем более оставаться в Сибири. Его план был иной: пробраться на юг, в расположение Добровольческой армии, к генералу Алексееву, которого он по-прежнему считал главнокомандующим русской армией. Это подтверждается и письмом Колчака к жене Софье Федоровне (она с сыном находилась во Франции и охотно давала там интервью о скором возвращении монархии в России), написанным в октябре 1919 г. «13 октября,— писал он,— исполнился год, как я приехал в Омск, намереваясь пробраться на юг, к ген. Алексееву...». [42]

Но те встречи, которые состоялись у Колчака в Токио, а затем во Владивостоке, дают основание предположить, что наряду с «алексеевским вариантом» вполне мог существовать и другой вариант — сибирский. Мы знаем, что в Токио Колчак встречался с английским генералом А. Ноксом и что собеседники принципиально договорились о необходимости военной диктатуры, опирающейся на союзную, прежде всего английскую, помощь. Эта встреча была в августе, когда в Поволжье, на Урале, в Сибири и на /98/ Дальнем Востоке существовали еще областные правительства и перспективы их объединения оставались неясными. Тем не менее именно по совету Нокса Колчак вернулся в Россию. Во Владивостоке он встречался с Вологодским (в сентябре), который «ликвидировал» здесь хорватовское и дерберо-лавровское правительство и сообщил о предполагавшемся создании Директории.

Не менее важной для Колчака была и встреча с чешским генералом Р. Гайдой. Для характеристики его политической физиономии следует отметить, что позднее, уже в 1926 г., он, будучи начальником штаба чехословацкой армии, завязал тесные связи с фашистскими элементами которые искали «своего генерала». Тогда состоялся шумный судебный процесс и Гайду уволили из армии. Но это будет через восемь лет, а пока Гайда замышлял авантюры здесь, на русском Дальнем Востоке. Он подробно поведал Колчаку о мятеже белочехов, о свержении Советской власти в Поволжье, на Урале и в Сибири. Он говорил, что есть «постановление союзного командования, чтобы чехи не уходили из России... а чтобы они шли на Урал, что на Урале теперь образуется чешско-русский фронт, который будет продолжать борьбу с большевиками». Колчак слушал с напряженным вниманием, задавал вопросы о Сибирском правительстве, о только что образовавшейся в Уфе Директории, которая, по словам Гайды, есть «образование несомненно нежизненное». [43]

Из показаний Колчака можно сделать вывод, что никаких практических договоренностей между ним и Гайдой не состоялось: беседа свелась лишь к взаимной информации и выявлению точек зрения по вопросу о деятельности военной диктатуры. Но имеется записка состоявшего при Колчаке капитана А. Апушкина, предназначенная генералу Деникину. Автор записки сообщает, что «во Владивостоке Гайда предложил Колчаку работать с ним на Екатеринбургском фронте, на что Колчак и согласился... В первых числах (октября.— Г. И.),— писал далее Апушкин,— я с адмиралом выехали... Он ехал к ген. Гайда, а я с определенным решением. В это время Директория переехала в Омск, и мы решили посетить правительство». [44]

Это свидетельство по крайней мере дает основание предположить, что после беседы с Гайдой Колчак не исключал возможности остаться в Сибири, на белогвардейско-белочешском фронте. После Нокса Гайда был /99/ второй важной фигурой, обладавшей реальной силой и готовой положить свой камень в создание контрреволюционной военной диктатуры.

Колчак не знал, что, покинув Владивосток и направляясь на Запад, Гайда в пути встретится с кадетом В. Пепеляевым — посланцем ЦК кадетской партии и «Национального центра» в Сибирь. Ему не было известно, что кадетский гонец сообщил белочешскому «Наполеону» о готовности сибирской «общественности» поддержать Колчака, если он согласится на роль диктатора. Он ехал в Сибирь, еще не оставляя мысли о юге, Добровольческой армии и генерале Алексееве.

Но, когда Колчак прибыл в Омск, повторилась примерно та же картина, что и в Пекине ранней весной 1918 г. Тогда Кудашев, Путилов и другие уговаривали Колчака остаться «работать» на Дальнем Востоке, так как на юге уже «работают» Алексеев и Корнилов; и Колчак дал себя «уговорить». Теперь в Омске он вновь стал объектом усиленного давления и уговоров, цель которых заключалась в том, чтобы «закрепить» его здесь, в Сибири. Приходили генералы и офицеры, убеждавшие, что ему незачем ехать на юг, так как там уже «идет своя работа», а здесь необходим он. «Они говорили,— показывал Колчак в Иркутске,— что Директория — это есть повторение того же самого Керенского, что Авксентьев — тот же Керенский, что, идя по тому же пути, который пройден уже Россией, они неизбежно приведут ее снова к большевизму и что в армии доверия к Директории нет». [45] Из этого логически следовало, что Колчаку предлагалось остаться в целях укрепления и возглавления тех правых сил, которые были враждебно настроены к Директории.

По-видимому, Колчак колебался. Об этом свидетельствует его письмо генералу Алексееву от 14 октября (Колчак еще не знал о том, что он умер в начале октября 1918 г.): «После попытки работать на Дальнем Востоке,— писал он,— я оставил его, решив ехать в Европейскую Россию с целью повидать Вас и вступить в Ваше распоряжение». Но далее следовало несколько иное: «Сейчас в Омске создалась первая власть, имеющая государственный характер в лице Сибирского правительства под председательством Вологодского и Всероссийского правительства с верховным командованием в лице генерал-лейтенанта Болдырева... Я не имею пока собственного суждения об этой власти, т. к. только что прибыл в Омск, но, поскольку /100/ могу судить, эта власть является первой, имеющей все основания для утверждения и развития...». [46]

Закулисные уговоры и переговоры в Омске увенчались успехом. Неизвестно лишь, по каким конкретно каналам те, кто исподволь готовили устранение сибирской керенщины — Директории, провели своего протеже в формируемый ею Совет министров.

Создание Совета министров оказалось делом крайне трудным. Омская «общественность», прежде всего в лице кадетов, категорически требовала, чтобы Директория «восприняла неприкосновенным административный аппарат Временного Сибирского правительства и продолжала линию его политического поведения». По свидетельству И. Серебренникова, сибиряки особо настаивали на назначении И. Михайлова министром внутренних дел, Л. А. Устругова — министром сообщений, Б. В. Савинкова (он в это время находился в Омске) — министром иностранных дел и Колчака — военным и морским министром. [47]

Директория отводила Савинкова, на Михайлова соглашалась только в роли министра финансов или промышленности и торговли, да и то лишь после окончательного расследования «новоселовского инцидента». Со своей стороны, она особенно настаивала на создании министерства полиции во главе с эсером Роговским (бывший петроградский градоначальник при Керенском). Роговский же для сибиряков был костью в горле. Назревал кризис еще не сформированного правительства. В начале ноября был, наконец, достигнут компромисс: сибиряки пожертвовали Савинковым, который был направлен Болдыревым на запад «в целях интервенции» [48] (министром иностранных дел стал Ю. В. Ключников), пошли на частичные уступки в отношении Михайлова (ему дали пост министра финансов), но зато Роговский получил пост лишь управляющего департаментом милиции. Фактически же почти весь состав Сибирского правительства вошел во «всероссийский» кабинет.

Это взбодрило уральскую и сибирскую буржуазию. В начале ноября «Уральское беспартийное общество Возрождение России» направило делегацию в Омск для передачи Директории своего «наказа». В нем выдвигалось требование создания особой комиссии по пересмотру закона о выборах в Учредительное собрание. Новый закон должен был повысить возрастной ценз, устранить от выборов /101/ армию, установить ценз оседлости, заменить пропорциональную систему выборов по партийным спискам мажоритарной системой с делением на округа и персональными кандидатами, ввести двухстепенные выборы. Органы местного самоуправления, согласно наказу, должны переизбираться на тех же основаниях, что и Учредительное собрание. Поскольку все это на практике означало бы ликвидацию Учредительного собрания «образца 1917 г.», члены общества настаивали на удалении из всей прифронтовой полосы «членов Учредительного собрания во главе с Черновым».

Наказ уральских «возрожденцев» был тут же поддержан екатеринбургским «Союзом домовладельцев». Повторив почти все требования общества «Возрождение России», домовладельцы решительно заявили об исключении «дальнейшей допустимости углубления революции и социалистических экспериментов». [49]

Буржуазия, таким образом, требовала перерубить шланг, еще соединявший Директорию с эсеро-учредиловщиной, оставив новое «всероссийское правительство» один на один с кадетско-монархической реакцией.

А Омск тем временем все больше наполнялся бежавшими из Москвы, Петрограда, Поволжья и Урала контрреволюционерами. Как к магниту тянулись сюда со всех сторон, в том числе и из «народной армии» Комуча, монархисты-офицеры, заполнявшие штабы Сибирской армии и многочисленных казачьих «партизанских» отрядов (Красильникова, Анненкова и др.). В ресторанах, клубах и кафе они устраивали пьяные оргии, во все горло распевая «Боже, царя храни».

Меньшевистская газета «Голос рабочего», издававшаяся в Уфе, касаясь политического положения в Сибири, отмечала 30 сентября (13 октября) 1918 г.: ни для кого уже не тайна, что там «среди духовенства, среди офицерства и мелкой буржуазии, среди бывших помещиков, среди многих и многих обиженных, испуганных и озлобленных революцией растет и крепнет самая своекорыстная и жестокая реакция, самое беспощадное и беспросветное мракобесие».

Черносотенно-монархические настроения, доминировавшие в буржуазно-помещичьей и офицерской среде Омска и других сибирских городов, нашли свое выражение в новом убийстве, совершенном озлобленной белогвардейской военщиной. Одной из первых жертв монархической /102/ белогвардейщины был, как мы помним, эсер Новоселов. Теперь за ним последовал другой видный эсер — Б. Н. Моисеенко, бывший на уфимском Государственном совещании его секретарем. В середине октября он вместе с отрядом члена Комуча Роговского прибыл в Омск из Уфы. При нем находилась касса съезда членов Учредительного собрания — 3 млн. рублей. Через несколько дней Моисеенко предполагал выехать из Омска в Екатеринбург, где уже находились учредиловцы. 24 октября, когда он выходил из здания омского Коммерческого клуба, его окружили военные, насильно усадили в автомобиль и увезли. Через несколько дней обезображенный зверскими пытками труп Моисеенко нашли в Иртыше, в «республике Иртыш», как цинично говорили черносотенцы. Следствие, как стало обычным в Омске, не смогло установить всех мотивов и участников этого убийства. По словам Н. Святицкого, в Омске и некоторых других городах существовала тайная организация офицеров-монархистов, поставившая своей целью физическое истребление членов Учредительного собрания. [50] «К ней,— писал другой учредиловец, Д. Раков,— примыкает высшее кадровое офицерство, видные деятели Союза русского народа и бывшие люди самодержавной бюрократии». По сведениям Ракова, в эту организацию входили, в частности, такие генералы-монархисты, как Розанов, Лебедев, Иванов-Ринов, Дутов, Семенов, Красильников, Анненков, Калмыков и др. Организация располагала значительными средствами, получаемыми, между прочим, и от «Союза земельных собственников». Убийства Новоселова и Моисеенко, по убеждению Ракова, были делом рук именно этой монархической организации. [51]

Факт ее существования подтверждается не только сообщениями эсеров-учредиловцев, но и тех, кто непосредственно принадлежал к колчаковскому лагерю. Так, Г. Гинс пишет, что у правых «были свои военные организации, своя контрразведка, свои люди в правительственных учреждениях». Английский полковник Дж. Уорд, в дни колчаковского переворота фактически являвшийся телохранителем будущего «верховного правителя», также указывает на существование в Омске офицерско-монархической «террористической организации». Об этой организации сообщает и генерал Гоппер, бывший комендантом ставки генерала Болдырева. [52] Это была та самая социальная среда, в которой зрели силы, вскоре свергнувшие Директорию.

Примечания:

1. Подробнее о нем см.: Думова Н. Г. Кадетская контрреволюция и се разгром. М., 1982, с. 161—165.

2. Коллекция ЦГАОР. Отчетный доклад Е. Е. Яшнова (№ )), 20 августа 1918 г.; Сибирь и Дальний Восток. Воспоминания о гражданской войне на Урале, в Сибири и на Дальнем Востоке.

3. Серебренников И. И. Мои воспоминания, т. 1. В революции. 1917—1919. Тяньцзин, 1937, с. 185.

4. См. Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 50, с. 146.

5. Пролетарская революция, 1921, № I (Письмо Н. Авксентьева к эсерам юга России 31 октября 1919 г.), с. 116.

6. Долгоруков П. Великая разруха. Мадрид, 1964, с. 89.

7. См., например: Гармиза В. В. Уфимское совещание.— История СССР, 1965, № 6; его же. Крушение эсеровских правительств. М., 1970, с. 184—197; Думова Н. Г. Кадетская контрреволюция и ее разгром, с. 168—176, и др.

8. См. Сибирское бюро ЦК РКП(б), 1918—1920 гг., ч. 1. Новосибирск, 1979.

9. Серебренников И. И. Мои воспоминания, т. 1, с. 131.

10. Коллекция ЦГАОР. П. Д. Климушкин. Чехословацкое выступление. Волжское движение и образование Директории (рукопись). Прага, 1925 г. .

11. Аргунов А. Между двумя большевизмами. Париж, 1919, с. 31.

12. Коллекция ЦГАОР. И. И. Якушев. Попытка государственного переворота 20.сентября 1918 г. в Омске (рукопись); Соловейчик А. Борьба за возрождение России на Востоке. Ростов-на-Дону, 1919, с. 3S.

13. О Новоселове как писателе см.: Очерки русской литературы Сибири, т. 1. Новосибирск, 1982, с. 539—544; Яновский Н. Александр Новоселов.— Сибирские огни, 1968, № 2.

14. Соловейчик А. Борьба за возрождение России на Востоке, с. 37.

15. Коллекция ЦГАОР. И. И. Якушев. Попытка государственногопереворота...

16. Там же.

17. Там же.

18. Коллекция ЦГАОР. П. Д. Климушкин. Чехословацкое выступление...

19. Подробно об этой миссии см.: Лившиц С. Г. Империалистическая интервенция в Сибири в 1918—1920 гг. Барнаул, 1979, с. 39—43.

20. Коллекция ЦГАОР. Путевой дневник П. В. Вологодского.

21. Коллекция ЦГАОР.

22. Коллекция ЦГАОР. Письмо Г. Е. Львова Ч. Крэйну, 8 октября 1918 г.

23. Коллекция ЦГАОР. Письмо Г. Е. Львова В. Вильсону, 19 ноября 1918 г.

24. Голинков Д. Л. Крушение антисоветского подполья в СССР, кн. I. М., 1980, с. 239.

25. Дулова Н. Г. Кадетская контрреволюция и ее разгром, с. 176.

26. Гармиза В. В. Директория и Колчак.— Вопросы истории, 1976, № 10, с. 31.

27. Чернов В. Перед бурей. Воспоминания. Нью-Йорк, 1953, с. 381—382.

28. Там же, с. 377.

29. Коллекция ЦГАОР. Письмо Мякотина Н. И. Астрову, 4 декабря 1918 г. (из Одессы). Впервые приведено в книге: Дулова Н. Г. Кадетская контрреволюция и ее разгром.

30. Дулова Н. Г Кадетская контрреволюция и ее разгром, с. 175.

31. Там же, с. 172, 175.

32. Там же, с. 73; Коллекция ЦГАОР. Письмо Н. И. Астрова В. Пе-пеляеву, 21 октября (3 ноября) 1918 г. Екатеринодар.

33. Коллекция ЦГАОР. Письмо В. В. Шульгина в Париж, 26 октября (8 ноября) 1918 г. Екатеринодар.

34. Серебренников И. И. Мои воспоминания, т. 1, с. 172.

35. Чернов В. Перед бурей, с. 379.

36. См. Резниченко А. Н. Борьба большевиков против «демократической контрреволюции» в Сибири, 1918 г. Новосибирск, 1972, с. 143.

37. Коллекция ЦГАОР. «Чехословаки в России». 18 августа 1919 г.

38. Чернов В. Перед буре*, с. 387—388.

39. Святицкий Н. К истории Всероссийского Учредительного собрания, т. 3. Съезд членов Учредительного собрания. М., 1921, с. 41.

40. Кроль Л. За три года. Владивосток, 1922, с. 140.

41. См. Касвинов М. К- Двадцать три ступени вниз. М., 1982, с. 497— 505; Иоффе Г. 3. Крах российской монархической контрреволюции. М., 1977, с. 134—167.

42. Колчак Р. Адмирал Колчак. Его род и семья.— Военно-истори- . ческий вестник (Париж), 1960, № 16, с. 18.

43. Допрос Колчака, с. 146, 147.

44. Коллекция ЦГАОР. Доклад капитана А. Апушкина генералу Деникину, ноябрь 1918 г.

45. Допрос Колчака, с. 155.

46. Коллекция ЦГАОР. Письмо А. В. Колчака М. В. Алексееву, 14 октября 1918 г.

47. Коллекция ЦГАОР. Бюллетень № 1 Союза возрождения России. Омский отдел; Серебренников И. Мои воспоминания, т. I, с. 203.

48. Коллекция ЦГАОР. Телеграмма посла В. Маклакова из Парижа в Омск, 2 января 1919 г.

49. Коллекция ЦГАОР. Наказ членам делегации к Всероссийскому Временному правительству в Омске от общества «Возрождение России» и Наказ екатеринбургского союза домовладельцев. 9 ноября 1918 г.

50. Святицкий Н. К истории Всероссийского Учредительного собрания, с. 66. Об этом писали также: Майский И. Демократическая контрреволюция, с. 309; Руднев С. П. При вечерних огнях. Воспоминания. Харбин, 1923, с. 46; Кроль Л. За три года, с. 149.

51. Раков Д. Ф. В застенках Колчака. Париж, 1920, с. 19—20.

52. Гинс Г. Сибирь, союзники и Колчак, т. 2. Харбин, 1921, с. 210; Уорд Дж. Союзники и интервенция в Сибири, 1918—1919. М.—Пг., 1923, с. 88. Гоппер Г. Четыре катастрофы. Рига, б. д. Цит. по: Гражданская война в Сибири и Северной области. Мемуары. М.—Л., 1927, с. 50.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened