vladimirkrym

Category:

Генрих Иоффе. Колчаковская авантюра и её крах. Ч.7-2.

Глава 6. «Переворотная команда».

Уже ранним утром 18 ноября в английской военной миссии знали о свержении Директории: эту новость сообщил своим коллегам капитан из французской миссии 3. Пешков. Полковник Нельсон сразу же направился в Ставку. Колчак (он только что вернулся в Омск) сидел у себя в кабинете в английском френче, но с русскими погонами. После взаимного приветствия новоявленный «верховный правитель» предложил поднять бокал вина за дружбу и победу. Принесли шампанское, зазвучали тосты...

На другой день Нельсон сообщил Ноксу во Владивосток о случившемся, подчеркнув, что, с его точки зрения, это «абсолютно честная попытка восстановить порядок». [33] Но шеф Нельсона, по-видимому, уже был в курсе дела. С. П. Мельгунов - автор ряда работ по истории революции и гражданской войны, написанных им в эмиграции, - широко пользовался таким источником, как личные опросы участников событий: тогда они еще были живы. Выясняя историю причастности англичан к колчаковскому перевороту, он интервьюировал и А. Нокса. По словам Мельгунова, Нокс сказал, что о готовившемся в Омске перевороте знал за 2 - 3 дня до него, находясь в Маньчжурии. Одним из его информаторов был якобы генерал К- Сахаров. При этом Нокс не отрицал, что члены его миссии, особенно полковник Нельсон, вполне могли принимать участие в каком-либо совещании, где обсуждалось предстоящее свержение Директории. [34]

Получив депешу Нельсона, Нокс направил соответствующее донесение в Лондон и через несколько дней получил ответную шифровку за подписью начальника генерального штаба генерала Г. Вильсона. Он требовал от Нокса предупредить полковника Нельсона, что его «деятельность... рассматривается в Форин оффис как в высшей степени необдуманная и компрометирующая правительство его величества», поскольку она может вызвать подозрение о вмешательстве во внутренние дела «на стороне одной из партий Сибири». И хотя усердие и энергия Нельсона высоко ценятся, он тем не менее в дальнейшем «должен быть /137/ осторожным». От Нельсона потребовали отчета о его деятельности. В январе 1919 г. отчет был представлен в Лондон. Главный его тезис заключался в утверждении, согласно которому «англичане не принимали участия» в перевороте, хотя и располагали некоторыми данными о его подготовке. Суть резолюции начальства по докладу Нельсона сводилась к тому, что полковник может считать себя «полностью оправданным». [35]

Приведя все эти данные, свидетельствующие о безусловной вовлеченности англичан в колчаковский переворот, Флеминг тем не менее стремится представить дело таким образом, что она в значительной мере была «самодеятельностью» британских агентов «на месте». Что же касается «больших политиков», то они якобы не санкционировали такую «вовлеченность» и после переворота будто бы выражали даже свою неудовлетворенность, поскольку уже готовились признать Директорию. Но версии такого рода слишком банальны, чтобы их принимать всерьез. Щекотливые дела всегда берут на себя «стрелочники», хорошо понимающие, что от них требуется, и дающие алиби своему начальству.

Английский историк Р. Уллмзн в своем исследовании англо-русских и англо-советских отношений 1917 - 1920 гг. также считает, что в перевороте непосредственно были замешаны полковник Дж. Нельсон и капитан Л. Стевени. [36]

Тот факт, что союзники сыграли свою роль в перевороте, подтверждается и свидетельством самих «переворотчиков». Полковник Сыромятников, по его признанию, информировал полковника Нельсона и капитана Стевени о предстоящем перевороте и получил от них заверение в том, что «англичане, а следовательно, и французы могут гарантировать свой нейтралитет».

Поскольку Сыромятников отвечал за военную сторону «вопроса», в его письме именно эта часть освещена наилучшим образом. Он называет нескольких офицеров, выполнявших по его указаниям определенные задания, связанные с конкретной организацией переворота: капитаны Симонов, Щепин, Буров, Гриневич (или Гриневский), Чайко и И. Бафталовский (будущий автор воспоминаний «18 ноября 1918 г.», написанных в эмиграции, в Тунисе).

Симонов, выясняя настроение частей Омского гарнизона, принимал меры к обезвреживанию комиссара «государственной охраны» Директории - Роговского - и устанавливал /138/ местонахождение ее членов, подлежавших аресту. Важное задание получил капитан Щепин. Он должен был взять под свой контроль транспорт и связь. О Щепине пишет и Мельгунов. Он встречался с ним уже в эмиграции, и Щепин рассказал ему, что некий офицер был специально прикомандирован к поезду Колчака во время его инспекционной поездки на фронт в канун переворота. Офицер этот должен был поддерживать связь с организаторами переворота, координировать их действия с Колчаком, повернув его поезд в надлежащий момент в Омск. Мельгунов, приводя эти сведения, не очень охотно верит им. Сам Колчак отрицал, что во время поездки на фронт у него имелась какая-либо связь с Омском. [37]

Но рассказ Щепина находит неожиданное подтверждение в письме Сыромятникова; правда, в несколько иной версии. По Сыромятникову, Щепин назначил связного офицера не в поезд Колчака, а в поезд главнокомандующего, члена Директории, генерала Болдырева (он тоже в это время, как мы знаем, уехал из Омска в Челябинск). Этот офицер - поручик Выдовский - должен был «по получении шифрованной телеграммы в момент ареста Директории... задержать все получаемые и отправляемые ген. Болдыревым телеграммы», т. е. фактически блокировать поезд главкома. Расхождение между версиями Щепина (в передаче Мельгунова) и Сыромятникова может быть объяснено двумя обстоятельствами: либо Мельгунов допустил ошибку в изложении рассказа Щепина, либо следует предположить, что связные офицеры имелись как в поезде Болдырева, так и в поезде Колчака, но в передаче участников событий произошло какое-то соединение этих двух вариантов в один. [38]

Важную роль играл капитан Буров. Через него осуществлялась связь между руководителями переворота и его непосредственными исполнителями - полковником Волковым и казачьим атаманом Красильниковым. Кроме того, с помощью Бурова реализовывалась такая важная часть плана, как вывод из Омска «неблагонадежных» (для заговорщиков) войсковых частей и, напротив, намеренное задержание в городе тех, которые, по данным контрразведки, были настроены против Директории (например, морская флотилия, следовавшая в Красноярск).

Капитану Бафталовскому (в паре с другим офицером - Гриневским) вменялась весьма важная задача: не допустить попыток каких-либо воинских частей помешать /139/ перевороту, аресту Директории или освобождению ее после того, как она будет арестована. Такие попытки заговорщики ожидали, в частности, со стороны командира 2-го Степного корпуса генерала Матковского и его начальника штаба полковника Василенко. Сыромятников утверждает, что такая попытка в действительности имела место: получив сообщение об аресте Директории, Матковский и Василенко будто бы отдали приказ «выступить из казарм для действия оружием» против казачьих отрядов, свергнувших Директорию. Однако мерами, принятыми Бафталовским, якобы «удалось предотвратить кровопролитие на улицах, и уже выступившая сербская рота штаба корпуса была возвращена в казармы, а распоряжения прочим частям гарнизона отменено».[39]

Воспоминания Бафталовского в основном подтверждают картину подготовки переворота, нарисованную Сыромятниковым. «План переворота предусматривал малейшие детали грядущих событий... В штабы армий и корпусов были командированы заслуженные офицеры с секретными инструкциями...». О содержании их мы уже знаем из письма Сыромятникова. Но в воспоминаниях Бафталовского имеются существенные дополнения.

Например, в оценке позиции союзников. Если Сыромятников констатирует их «благожелательный нейтралитет», то, по свидетельству Бафталовского, батальон полковника Уорда готов был «по первому приказу Ставки ликвидировать контрсопротивление Директории». Свою роль Бафталовский освещает с существенными подробностями. Например, утром 17 ноября Бафталовский и Буров были вызваны в Ставку к Сыромятникову. Волнуясь, он сказал: «Господа, все, к чему мы готовились в течение последнего месяца, должно сегодня ночью свершиться. Помните, что в случае провала нас всех ждет веревка...». [40]

Вечером 17 ноября, в 17 час. 30 мин., за несколько часов до начала переворота, в Омск возвратился Колчак. Удивительное совпадение! Нанесшие ему визиты генералы и офицеры Ставки и Омского гарнизона (Андогский, Сурин, Лебедев, Волков, Катанаев, Красильников и др.) в один голос «определенно говорили, что Директории осталось жить недолго и что необходимо создание единой власти». При этом визитеры прямо заявили Колчаку: «Вы должны это сделать». [41] Об этом он сам рассказал на допросе.

Около часу ночи Бафталовскому, находившемуся в Ставке, сообщили, что «дело сделано». А в 3 часа ночи /140/ раздался звонок Матковского. Узнав об аресте Директории, он приказывал начальнику штаба Василенко «принять срочные меры к ее освобождению». Однако Бафталовский, по его словам, сумел быстро склонить Василенко на сторону заговорщиков, из чего следует, что никаких серьезных попыток к освобождению «директоров» предпринято не было. Это подтверждается и свидетельством самого Колчака: когда в ночь с 17-го на 18 ноября ему сообщили о перевороте, то он сейчас же связался по телефону с начальником штаба главкома Болдырева генералом Розановым. На вопрос, что происходит в городе, Розанов ответил, что «в городе полное спокойствие, разъезжают усиленные патрули, но что он никак не может добиться ни штаба, ни Ставки, Ни управления казачьими частями, т. к. их телефоны, по-видимому, бездействуют». [42] Об этом позаботились, очевидно, Бафталовский и другие.

Отряд примерно в 300 пехотинцев и всадников в полной темноте морозной ночи подошел к дому, где жил товарищ министра внутренних дел, заведующий департаментом полиции эсер Роговский. Тем, кто командовал этим отрядом, уже было известно, что у Роговского находились два эсеровских члена Директории - Авксентьев и Зензинов, члены ЦК эсеров М. Я. Гендельман и Д. Ф. Раков, а также только что прибывшие из Архангельска представители так называемого верховного управления Северной области М. А. Лихач, С. С. Маслов и Я. Т. Дедусенко.

Этим людям было что рассказать Авксентьеву и Зензинову. Совсем недавно они пережили монархическо-офицерский переворот в Архангельске, свергнувший правительство Чайковского, и были возвращены после изгнания на Соловки лишь благодаря вмешательству английских интервентов.

В разгар беседы дверь в комнату, где сидели члены Директории, эсеровские цекисты и посланцы из Архангельска, была чуть ли не сорвана с петель и к ним ворвалась группа офицеров с револьверами в руках. Что произошло? 26 ноября 1918 г. уфимская эсеровская газета «Народ» опубликовала рассказ поручика Малышева, офицера «батальона государственной охраны», приставленного к Директории. Это, кажется, единственный рассказ о бесславном конце «всероссийского правительства», прекратившего свое существование так же невыразительно и даже /141/ уныло, какими были его возникновение в сентябре 1918 г. и два месяца существования, сначала в Уфе, а затем в Омске.

Примерно в четверть второго ночи, рассказывал Малышев, к зданию Директории на Атаманской улице подошли две роты отряда Красильникова и конный казачий отряд, быстро окружили дом. Затем группа прибывших вошла в помещение; начальнику караула было заявлено, что получены сведения о возможном аресте членов Директории и они прибыли сюда для того, чтобы взять их охрану на себя. «Переворотчики», таким образом, прибегли ко лжи. Что-то заподозривший начальник караула все же сумел послать юнкера на вокзал, близ которого находились казармы «батальона государственной охраны». Его командир капитан Калинин поднял батальон по тревоге, но было уже поздно. К казармам подошли конные и пехотинцы с пулеметами. Один из их офицеров вступил в переговоры с Калининым. Он предложил его людям сдать оружие и не сопротивляться, поскольку «министры» Директории уже арестованы и идет заседание правительства, которое создает новую власть. В случае неподчинения офицер грозил открыть огонь. Калинин пытался оттянуть время, заявив, что ему необходимо «переговорить с чехами». Тогда по казарме начали стрелять. Один солдат-чех оказался раненым. Это, кажется, была единственная жертва, принесенная во имя спасения Директории.

Фактически никакого сопротивления «батальон государственной охраны» не оказал. Около сотни его кавалеристов и пехотинцев были быстро разоружены и взяты под стражу. Впрочем, через несколько дней по приказанию начальника гарнизона Омска их отпустили.

Дальнейшие события также разворачивались с калейдоскопической быстротой. Арестовав «директоров» (одновременно в гостинице «Россия» был арестован еще один эсер - заместитель Зензинова по Директории Аргунов), офицеры под конвоем отправили их в штаб красильниковского отряда.

Рано утром появился начальник штаба, некий капитан Герке, и заявил, что арестованным предлагается выбор: либо они будут препровождены в тюрьму («со всеми возможными последствиями», многозначительно добавил Герке), либо их вышлют за границу. Выбор, естественно, был не сложен: члены Директории без колебаний выбрали второе. Под усиленной охраной арестованных доставили /142/ на квартиру Авксентьева, где они пробыли до 20 ноября. Здесь и состоялось подписание «соглашения» между старой и новой властью: Авксентьев и Кo отправлялись за границу с условием, что они не будут вести политической деятельности против Колчака и его правительства. Вечером 20 ноября поезд уносил членов бесславной Директории в Китай, откуда они кружным путем должны были добраться до Франции. Французское правительство дало на это согласие в ответ на запрос министра иностранных дел Ю. Ключникова через «русского посла» в Париже В. А. Маклакова.

Ну а победители, триумфаторы? Где были они и что делали? Министры ехали на заседание, когда город еще спал: было темно и пустынно. Очертания губернаторского дома возле собора, где находился Совет министров, расплывались в морозном мраке. Здание оцепили солдаты сербской роты, офицеры придирчиво изучали документы.

Присутствовали 12 человек: члены Совета министров и некоторые военные чины. По свидетельству И. Серебренникова, стенограмма этого совещания не велась. В мемуарных же описаниях имеются некоторые разночтения. Тем не менее можно все же выявить то основное, что составляло его содержание. Колчак в своих показаниях представлял дело таким образом, что чуть ли не подавляющая часть присутствовавших находилась в состоянии полного неведения и смятения. Никто толком вначале якобы не знал, кем произведен арест четырех «директоров», где они теперь находятся и т. п. Примерно в таком же духе пишет в дневнике Вологодский: случившееся для него - главы правительства - явилось будто бы полной неожиданностью.

Основной вопрос, который обсуждался на заседании, сводился к следующему: какие выводы должны быть сделаны из факта ареста части Директории? Сами собой напрашивались два вывода. Первый сводился к тому, что, поскольку три члена Директории (Вологодский, Болдырев и Виноградов) остались на свободе, арест остальных не означает ее распада и она должна функционировать. Если все то, что произошло ночью, действительно было неожиданностью для участников совещания, то естественным и логичным для них было бы именно такое решение.

Между тем большинство усматривало иной выход, полностью соответствовавший намерениям тех, кто совершал переворот: поскольку власть не сумела противодействовать /143/ аресту, она должна сложить свои полномочия и уйти. Тут же возникал вопрос о новой власти, и, конечно, в виде диктатуры. Помог Виноградов, который, по характеристике В. Пепеляева, никогда ничего не понимал. А на сей раз понял все. Виноградов заявил, что после случившегося он слагает свои полномочия как член Директории. Это означало, что в ней остаются лишь двое: Вологодский и Болдырев, который к тому же отсутствовал. Вопрос о возможности сохранения Директории отпадал, таким образом, сам собой. И тогда на обсуждение поставили одно предложение: об объединении гражданской и военной власти в одном лице, т. е. об установлении диктатуры. «Кем был поставлен этот вопрос, - говорил Колчак на допросе, - я точно не могу сказать, но кажется, что он был поставлен одним из военных». [43]

Из воспоминаний Бафталовского следует, что этим военным являлся все тот же Сыромятников. Он якобы заявил, что у него на руках имеются документы, свидетельствующие о «сильном брожении в рабочей массе, о пропаганде в армии» и, главное (это была фальшивка), о «намерении эсеров и других революционных элементов захватить власть». Выход из этой «катастрофической ситуации» предлагался один: «необходимо установить единоличную власть». Сыромятников будто бы тут же был поддержан генералом Розановым - начальником штаба Ставки. Он «стукнул кулаком по столу и сказал, что от имени армии требует диктатора». Сразу же было названо имя Колчака, однако Розанов будто бы «опять стукнул кулаком и от имени армии потребовал Болдырева». Ввиду возникшего разногласия министр финансов И. Михайлов произнес «с улыбкой»: надо баллотировку. [44] Он, конечно, знал, почему улыбался, да и другие присутствующие знали это: исход баллотировочной комедии был уже, по-видимому, всем ясен.

По свидетельству будущего управляющего делами колчаковского правительства Г. Гинса, Колчак, когда был военным министром, вел замкнутый образ жизни, «выходил мало», а на заседаниях правительства, на которые неохотно являлся, «довольно угрюмо молчал». Это подтверждает И. Серебренников, присутствовавший на заседании, состоявшемся сразу после переворота. Он пишет, что против обыкновения Колчак вдруг «с пафосом» произнес речь. Он говорил об искоренении большевизма, об усилении тыла и фронта, о борьбе с эсерством. Он, пишет /144/ Серебренников, «торопил Совет министров с решением обсуждаемого вопроса». [45]

Когда подсчитали голоса, оказалось, что за Колчака подано 10 голосов, за Болдырева - один. [I] Поскольку, как мы знаем, в заседании участвовали 12 человек, один голос «исчез». Бафталовский утверждает, что это был голос генерала Матковского, который перед голосованием «поспешил немедленно исчезнуть из зала заседания, ибо не был твердо уверен, в какую сторону уклонится чаша весов...». [46] Он снова появился, когда голосование было уже окончено. Небольшой комический штрих в наскоро разыгранной оперетке «исторического» совещания. Другим таким же штрихом было присвоение Колчаку звания полного адмирала за победу, которую одержала его «переворотная команда» на суше.

Итак, все было кончено. Совет министров принял единственно возможное решение. Если бы он, утверждает Серебренников, принял какое-то иное решение, его немедленно разогнали бы те же силы, которые в ночь на 18 ноября совершили переворот; министры были бы арестованы, а Колчак все равно был бы провозглашен диктатором и сам сформировал бы Совет министров. [47]

Одновременно с высылкой Авксентьева, Аргунова, Зензинова и Роговского новоявленный «верховный правитель» учинил комедию суда над главными «путчистами»: командующим Сибирской казачьей дивизией полковником В. И. Волковым, командиром 1-го Сибирского казачьего Ермака Тимофеевича полка войсковым старшиной А. В. Катанаевым и командиром партизанского отряда войсковым старшиной И. Н. Красильниковым. Разыскивать их не пришлось: 19 ноября они сами явились к министру юстиции Старынкевичу, а затем и к Колчаку с «повинной». Юридический фарс превратился в суд над высланными членами Директории, которые были обвинены в том, что, находясь «в плену ЦК партии эсеров», вели «антигосударственную работу». [48]

Таким образом, Волков, Катанаев и Красильников представлялись чуть ли не героями, предупредившими некий переворот, якобы готовившийся эсерами. Но, даже /145/ будучи высланными из Сибири и оказавшись в Европе, Авксентьев и Зензинов доказывали, что их основной заботой являлась борьба с Советской властью и большевизмом. [49]

Ну а остатки Директории и те эсеры, которые цеплялись за нее, что предприняли они? Главком Болдырев фактически не шевельнул пальцем для ликвидации переворота. Сообщение об омских событиях застало его в Уфе на банкете с участием членов эсеровского Совета управляющих ведомствами (бывших комучевцев) и офицеров самарской группы войск во главе с генералом С. Войцеховским. В разгар пышных тостов вбежал офицер, что-то шепнул Войцеховскому, тот Болдыреву. Главком сразу же вышел.

Как свидетельствует присутствовавший на банкете П. Д. Климушкин, Болдырева пригласил к прямому проводу находившийся в Омске Колчак, уже объявленный верховным правителем. В ответ на жалкие сентенции Болдырева об угрозе новой гражданской войны и т. п. он резко оборвал его: «Генерал, я не мальчик! Я взвесил все и знаю, что делаю! Благоволите немедленно выехать из Уфы...». [50]

И Болдырев покорно подчинился. Его ближайший сотрудник генерал Гоппер писал: Болдырев «пришел к заключению, что для отечества ничего хорошего такая борьба на два фронта не принесет и что это приведет только к победе большевиков. Поэтому он посоветовал фронтовикам слушаться Колчака». [51] Вскоре Болдырев уехал в Японию. В письмах к нему, написанных летом 1919 г., Н. Чайковский и Е. Брешко-Брешковская писали, что они с пониманием относятся к его «этическим переживаниям», связанным с омскими событиями, но вместе с тем призывали бывшего главкома вновь «идти и бороться» с большевиками. [52]

Таким образом, полуэсеровская-полукадетская Директория, эта сибирская керенщина, которая всей своей политикой по существу подготовила новую корниловщину - колчаковщину, фактически без сопротивления ушла в политическое небытие.

Примечания:

I. В дневнике Вологодского содержатся другие сведения. В баллотировочных записках, по его словам, было вписано два голоса за генерала Хорвата, находившегося на Дальнем Востоке. О баллотировке Хорвата пишет в своих воспоминаниях и Серебренников.

1. См. Парфенов П. С. Гражданская война в Сибири. М., 1925; Спирин Л. М. Разгром Колчака. М., 1957; Плотникова М. Е. Роль Временного Сибирского правительства в подготовке колчаковского переворота.— Сборник научных работ исторических кафедр. Труды Томского гос. ун-та. Серия историческая. Томск, 1964; Гармиза В. В. Директория и Колчак.— Вопросы истории, 1976, № 10; Думова Н. Г. Кадетская контрреволюция и ее разгром. М., 1982; Лившиц С. Г. Колчаковский переворот.— Вопросы истории, 1982, № 3; Штыка А. П. Некоторые проблемы критики современных концепций буржуазной историографии гражданской войны в России. Сумы, 1983.

2. Мельгунов С. П. Трагедия адмирала Колчака, ч. 1—3. Белград, 1930—1931 и др.

3. Гинс Г. Сибирь, союзники и Колчак, т. 1. Харбин, 1921, с. 309, 307.

4. Коллекция ЦГАОР. Заключение по докладу бывшего управляющего МИД колчаковского правительства Ю. В. Ключникова Рус-скому политическому совещанию о захвате власти А. В. Колчаком, 2 июля 1919 г.

5. Коллекция ЦГАОР. Секретная телеграмма советника МИД во Владивостоке Гревса председателю Совета министров П Вологодскому, 19 ноября 1918 г.

6. Коллекция ЦГАОР. Телеграмма российского посла в Лондоне, 22 ноября 1918 г.

7. Там же.

8. Коллекция ЦГАОР. Телеграмма российского посла в Париже, 5 ноября 19*8 г.

9. Коллекция ЦГАОР. Телеграмма российского посла в Париже, 20 ноября 1918 г.

10. Коллекция ЦГАОР. Докладная записка Ю. Ключникова Директории, 16 ноября 1918 г.

11. Kerensky A. Russia and the History's Turning Point. New York, 1966, p. 479.

12. Коллекция ЦГАОР. Письмо А. Ф. Керенского Н. В. Чайковскому. Август 1918 г.

13. Керенский А. Издалека. Сб. статей. Париж, 1922, с. 132 — 134.

14. Kerensky A. Russia and the History's Turning Point, p. 409—503.

15. Мельгунов С. П. Трагедия адмирала Колчака, ч. 2, с. 113.

16. Коллекция ЦГАОР. Сводка сведений о деятельности В. Чернова и других членов Учредительного собрания с 27 октября по 27 ноября 1918 г.

17. Чернов В. Перед бурей. Нью-Йорк, 1953, с. 389.

18. Там же, с. 390.

19. Болдырев В. Из пережитого.— Сибирские огни, 1923, № 5— 6, с. 122.

20. Письмо Н. Авксентьева к эсерам юга России, 31 октября 1919 г.— Пролетарская революция, 1921, № 1, с. 119.

21. Допрос Колчака, с. 159.

22. Коллекция ЦГАОР. Дневник П. В. Вологодского.

23. Gajda R. Moje pameti. Praha, 1924, s. 114.

24. Допрос Колчака, с. 165—166.

25. Коллекция ЦГАОР. Сибирь и Дальний Восток. Воспоминания о гражданской войне на Урале, в Сибири и на Дальнем Востоке.

26. Серебренников И. И. Мои воспоминания, т. 1. В революции. 1917—1919. Т-яньцзин, 1937, с. 216—219.

27. Коллекция ЦГАОР. Сибирь и Дальний Восток. Воспоминания...; П. Вологодский — Колчаку, 19 ноября 1918 г

28. Коллекция ЦГАОР. Письмо А. Д. Сыромятникова И. А. Михайлову. Апрель 1919 г.

29. Коллекция ЦГАОР. Показания А. Соловейчика с характеристикой И. Михайлова. Омск, 13 января 1919 г.

30. Андогский М. И. Академия Генштаба в 1917—1918 гг.— Сибирская речь (Омск), 8 (21) января 1919 г.

31. Письмо Н. Авксентьева к эсерам юга России из Парижа, 31 октября 1919 г.— Пролетарская революция, 1921, № 1, с. 118.

32. Жаннен М. Отрывки из моего сибирского дневника.— Колчаковщина. Из белых мемуаров. Под ред. Н. А. Корнатовского. Л., 1930, с. 122.

33. Fleming P. The Fate of admiral Kolchak. New York, 1961, p. 114.

34. Мельгунов С. П. Трагедия адмирала Колчака, ч. 1, с. 113—115.

35. Fleming P. The Fate of admiral Kolchak, p. 114, 116.

36. Ullman R. Angto-Sovi«t Relations, 1917—1920, vol. 2. London, 1962, p. 34.

37. Мельгунов С. П. Трагедия адмирала Колчака, ч. 2, с. 139; Допрос Колчака, с. 167.

38. Коллекция ЦГАОР. Письмо А. Д Сыромятникова И. А. Михайлову.

39. Там же.

40. Коллекция ЦГАОР. Воспоминания И. Бафталовского.

41. Допрос Колчака, с. 167.

42. Там же, с. 170.

43. Там же, с. 172.

44. Коллекция ЦГАОР. Воспоминания И. Бафталовского.

45. Коллекция ЦГАОР. И. Серебренников. Воспоминания о Колчаке. Рукопись. Харбин, 1927.

46. Коллекция ЦГАОР. Воспоминания И. Бафталовского.

47. Коллекция ЦГАОР. И. Серебренников. Воспоминания о Колчаке.

48. Заря (Омск), 21 ноября 1918 г.; Государственный переворот адмирала Колчака в Омске 18 ноября 1918 г. Сб. документов. Сост. В. Зензинов. Париж, 1919, с. 20.

49. См. Зензинов В. Правда о неправде. Цит. по: Гражданская война в Сибири и Северной области. Мемуары. М.—Л., 1927, с. 17.

50. Коллекция ЦГАОР. Копия секретной телеграммы из Парижа на имя министра иностранных дел в Омске.

51. Коллекция ЦГАОР. П. Д. Климушкин. Чехословацкое выступление. Волжское движение и образование Директории. Воспоминания. Рукопись. Прага, 1925.

52. Гоппер Г. Четыре катастрофы. Цит. по: Гражданская война в Сибири и Северной области, с. 52.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened