vladimirkrym

Categories:

С.Г. Нечаев и его противники в 1868–1869 гг.Ч.5.

Заключение.

В лице Натансона, Волховского, Г. Лопатина, Негрескула и их политических единомышленников против Нечаева выступил весь цвет народнической интеллигенции того времени. Все противники Нечаева (кроме рано умершего Негрескула) позднее играли выдающуюся роль в народническом движении 70-х и последующих годов. Нет сомнения, что и Негрескул, если бы смерть не прервала преждевременно его жизненного пути, пошел по той же дороге, как и другие противники Нечаева; за это ручается его, — не только родственная, но и идейная, — близость с автором «Исторических писем» П.Л. Лавровым, засвидетельствованная той руководящей ролью, какую Лавров играл в журнале Негрескула «Библиограф».

Известная уже нам записка Лопатина, посвященная критическому разбору нечаевской «программы революционных действий», с полной ясностью обнаруживает, в чем заключалось коренное расхождение между Нечаевым и его противниками в их взглядах на задачи революционной партии.

Нечаев верил в возможность немедленной социальной революции в России, понимая, конечно, последнюю в духе утопического социализма. Эта революция необходима, вследствие того, что гнет и эксплуатация, под которыми стонет русский народ, достигают такой степени, что грозят его совершенным обнищанием и вырождением. Уничтожение современного социально-политического строя — единственное средство спасения русского крестьянства.

Социальная революция, по мнению Нечаева, не только необходима, но и вполне возможна. Залог ее успешности он видел в том недовольстве, которое растет с каждым днем в деревне.

«Неопределенная тоска и озлобление, — читаем мы в № 1 “Народной Расправы” [102], — переходят в осмысленную ненависть, которая накапливается быстро в мужицкой груди. По истечении 9-летнего срока своего новопридуманного рабства, в юбилей Разина и Пугачева, эта осмысленная ненависть грянет божьими громами над утопающей в разврате и подлости знатью».

В расчете на возможность и близость коренного социального переворота строилась вся революционная тактика Нечаева.

Совершенно иной была революционная концепция противников Нечаева. Мы имели уже случай убедиться в том, когда говорили о записке Г. Лопатина. По мнению последнего, русский народ еще не готов к революции. Поднять его в данный момент на восстание революционерам не удастся. Революции должен предшествовать продолжительный подготовительный период. Лишь тогда, когда революционные идеи проникнут в деревню и вытеснят из головы крестьян традиционное миросозерцание, можно будет говорить о готовности народа к политическому и социальному перевороту. До тех пор революционерам нет смысла призывать народ к восстанию, на которое он все равно не пойдет, а надо ограничить свою деятельность распространением, — как в интеллигентном обществе, так и в народе, — правильных и полезных идей, способных подготовить народ к грядущему перевороту. Другими словами, рассчитывать на возможность народного восстания в ближайшем будущем ни в коем случае нельзя. Не понимая этого, Нечаев толкает революционную партию на авантюру, за которую ей придется дорого расплатиться.

Такими теоретическими предпосылками определялась вся практическая деятельность противников Нечаева. Мы видели уже, какие скромные задачи ставило себе «Рублевое общество», основанное Г. Лопатиным и Ф. Волховским. Деятельность его должна была ограничиться, с одной стороны, распространением книг в интеллигенции и в народе, а с другой, изучением экономического и правового положения крестьянства.

Те же самые задачи ставил себе и кружок чайковцев, основанный Натансоном. И здесь на первом плане стояло распространение полезных книг. Характерно, что на первых порах чайковцы не ставили своей задачей работу в народе. Все свои усилия они сосредоточивали на воздействии на интеллигенцию.

«Они хотели, — пишет про чайковцев Л.Э. Шишко, — создать среди интеллигенции кадры революционно-социалистической или, как чаще выражались тогда, истинно-народной партии в России. С этою целью первоначальными основателями кружка решено было вести систематическую пропаганду среди учащейся молодежи, устраивать кружки самообразования, землячества и так называемые коммуны, состоявшие уже из более тесно связанных между собою товарищей. С этой же целью первоначальными организаторами кружка было начато так называемое “книжное дело”, представлявшее собою, помимо непосредственно приносимой им пользы, одно из лучших средств для сближения с молодежью на почве практического предприятия и для быстрого расширения связей» [103].

Так определялись первоначальные задачи кружка чайковцев. Правда, впоследствии чайковцы изменили характер своей деятельности. Наряду с работой среди интеллигенции начинается работа в народе: распространение популярных брошюр, рассчитанных на читателя-массовика, и пропаганда среди рабочих. Однако такое расширение деятельности кружка произошло не вполне гладко; оно встречало возражения со стороны отдельных членов кружка и было осуществлено не без некоторой борьбы между новаторами и сторонниками прежних методов работы.

Лев Тихомиров рассказывает, что в 1872 г. среди петербургской революционной молодежи разгорелся спор о способах действия.

«Одни, которых называли образованниками, считали необходимым развивать и вырабатывать людей в образованном классе; другие, народники (слово, тогда в первый раз сочиненное), говорили, что выработку и пропаганду следует перенести в народ, в рабочую среду... Тогда же долгушинцы уже стали мечтать о бунте в народе и презрительно называть чайковцев “книжниками”... Чайковцы, скорее “образованники”, как бы поддались течению и повели пропаганду между рабочими и, благодаря своей основательности и средствам, в короткое время достигли сравнительно огромных успехов» [104].

Это свидетельство Тихомирова очень ценно, так как оно удостоверяет, что чайковцы первоначально были принципиальными противниками революционной работы непосредственно в народе [105].

При таких условиях нас не удивит, что Кропоткин в своих «Записках революционера» пишет о чайковцах:

«В 1872 году кружок не имел в себе ничего революционного» [106].

Мы можем с полным основанием добавить к этому, что такой же характер, как в 1872 г. кружок имел и раньше, когда членам его приходилось вести борьбу против Нечаева и его сторонников.

Глубокое расхождение в вопросах о революционных перспективах и о задачах революционной партии, существовавшее между Нечаевым и его противниками, делает понятной ту страстность, с которой велась обеими сторонами борьба, и дает ключ к объяснению своеобразия тех приемов борьбы, которыми пользовались друг против друга противники. Однако, для полного понимания причин, вызвавших расхождение между Нечаевым и его противниками и обусловивших тот характер, который приняла борьба между ними, недостаточно учесть одни моменты идеологического порядка. Ключ к разъяснению интересующего нас вопроса лежит в ином. Идейное расхождение — это только следствие, вызванное причинами социального характера.

Нельзя не обратить внимания на то, что Нечаев вышел из совершенно иной общественной среды, чем его противники.

В последние годы опубликовано немало материалов, касающихся юношеских лет Нечаева и семьи, к которой он принадлежал. В результате этого для нас Нечаев уже не является такой загадкой, какой его личность представлялась современникам.

Уроженец знаменитого села Иванова, уже в то время являвшегося одним из крупнейших центров русской текстильной промышленности, Нечаев с ранних лет видел вокруг себя и ужасающую нищету, и безумную роскошь. Нигде, может быть, в другом месте России того времени не выступали с такою ясностью значение, которое имеют деньги, и власть, которую они дают человеку над человеком, как в «Русском Манчестере» (так с 50-х годов начали называть у нас Иваново). Внук крестьянина-ремесленника, в детстве помогавший деду в его малярных работах, а затем одно время служивший в конторе одной из ивановских фабрик, Нечаев ежедневно соприкасался с ивановскими рабочими, видел их нищету и забитость. Наблюдая ничем не сдерживаемую эксплуатацию, которой они подвергались на ивановских фабриках, Нечаев с детства впитывал в себя то озлобление против капитала, которое было разлито вокруг него; он слышал рассказы о том, как в старое время ивановские рабочие мстили своим хозяевам, в порыве отчаяния поджигая их фабрики; он наблюдал то новое средство борьбы эксплуатируемых против эксплуататоров, которое, вместе с машинами и техническими усовершенствованиями, начало проникать в Иваново с Запада — рабочую стачку [107]. Сын официанта, помогавший отцу прислуживать за парадными обедами, которые устраивали ивановские фабриканты, Нечаев с детских лет был свидетелем той веселой и праздной жизни, которую вели владельцы ивановских фабрик; он наблюдал окружавшую их роскошь; он видел, как рекой лилось вино на их попойках. Под влиянием всех этих впечатлений детских и юношеских лет вырабатывался характер Нечаева, росла в нем ненависть к угнетателям и решимость выступить борцом за угнетенных.

Многие из привлеченных к суду по процессу нечаевцев, объясняя влияние, которое оказывал на них Нечаев, говорили, что в их глазах он был настоящим «сыном народа», — того народа, к которому так стремилась радикальная молодежь того времени и который она так мало знала.

Таким был Нечаев. Что же представляли собою его противники?

Негрескул, как и его друг Колачевский, принимавший участие в борьбе с Нечаевым, были дворянами. Дворянином был и Г. Лопатин. Весь первоначальный состав кружка Натансона (Александров, Сердюков, Н. Лопатин) принадлежал к дворянству; исключением являлся сам Натансон — выходец из богатой еврейской купеческой семьи. В московском кружке Ф. Волховского дворянами было все руководящее ядро кружка: сам Волховский, Успенский, Всев. Лопатин и некоторые другие его члены (Динник, сестры Ивановы, Успенская, Саблин).

Несомненно, что принадлежность по рождению и по паспорту к той или иной общественной группе сама по себе не определяет еще действительного классового лица данного человека. Несомненно также и то, что к 60-м годам прошлого века русское дворянство настолько разложилось и дифференцировалось, что его нельзя уже рассматривать, как единое, единородное социальное целое. Термины «дворянин» и «дворянство» неспособны были уже определить полностью действительное социальное положение их носителей. Все это приводит к тому, что для противников Нечаева является характерным не дворянское происхождение большинства из них, а принадлежность к быстро развивавшейся и размножавшейся в то время мелкобуржуазной интеллигенции, отражавшей интересы и чаяния разоряемого мелкого производителя. Тем не менее было бы ошибкой игнорировать дворянское происхождение их. Мелкобуржуазная («разночинная») интеллигенция того времени отличалась весьма пестрым сословным составом. В ее ряды вливались и выходцы из обедневшего дворянства, и дети купцов и чиновников, и лица духовного происхождения, и, наконец, представители крестьянства и городского мещанства. Их разнородное прошлое налагало разнородные черты на их психоидеологию. Конечно, с течением времени эти специфические черты все более и более стирались и утрачивались, а у некоторых исчезали совершенно. Однако это происходило не сразу. Прошлое давило на настоящее. Почерпнутые из прежней общественной среды черты характера, вкусы и навыки продолжали накладывать своеобразный отпечаток на духовную физиономию большинства их носителей и, — в большей или меньшей степени, — отражаться на системе их новых взглядов и убеждений. Этого нельзя упускать из вида при изучении истории нашей мелкобуржуазной интеллигенции [108] и в частности при изучении того эпизода, который интересует нас.

Если сам Нечаев пробивался в ряды мелкобуржуазной интеллигенции снизу — из «народа», то его противники пришли в нее сверху, — из рядов «привилегированных классов», как тогда принято было выражаться.

«Кто мы и чего мы должны хотеть в силу самой необходимости?» — ставил вопрос Нечаев в № 1 изданной им в 1870 г. за границей «Общины». И вот что он отвечал на этот вопрос.

«Мы, дети голодных, задавленных лишением отцов, доведенных до отупления и идиотизма матерей.
Мы, взросшие среди грязи и невежества, среди оскорблений и унижений; с колыбели презираемые и угнетаемые всевозможными негодяями, счастливо живущими при существующем порядке.
Мы, для которых семья была преддверьем каторги, для которых лучшая пора юности прошла в борьбе с нищетой и голодом, пора любви, пора увлечений в суровой погоне за куском хлеба.
Мы, у которых все прошлое переполнено горечью и страданиями, в будущем тот же ряд унижений, оскорблений, голодных дней, бессонных ночей, а в конце концов суды, остроги, тюрьмы, рудники или виселица. Мы находимся в положении невыносимом и, так или иначе, хотим выйти из него.
Вот почему в изменении существующего порядка общественных отношений заключаются все наши желанные стремления, все заветные цели» [109].

Подобных выходцев из народных низов Нечаев постоянно противопоставлял представителям культурного общества, мечтающим о работе на пользу народа. Нечаев считал, что действительные революционеры, — революционеры не на словах только, но и на деле, — выходят из среды людей, испытавших на самих себе все ужасы нищеты и голода. Этих людей Нечаев противопоставлял «доктринерствующим поборникам бумажной революции». В революционность последних Нечаев не верил, полагая, что они неспособны на подлинное революционное дело. В этом отношении очень характерно письмо, написанное им в мае 1869 г. из-за границы своему знакомому по с. Иванову — Капацинскому. В этом письме Нечаев писал:

«Время фразы кончилось, — наступает время дела; нечего ждать почина авторитетных умников; на них надежда плоха. Скоро — кризис в России гораздо сильнее того, что был при объявлении воли обманутому царем народу; или опять наши умники, красноречиво глаголющие и пишущие, остановятся на словах и не бросятся возглавить народные толпы; или опять мужицкая кровь польется даром и безобразные, неорганизованные, многочисленные массы будут усмирены картечью? Срам!.. Народ встает и борется, а цивилизованная сволочь, изучающая права человека, остается безгласной и безучастной к делу мужика» [110].

«Народная Расправа» с суровым осуждением относится к революционерам, ограничивающим рамки своей работы самообразованием и распространением полезных знаний. В № 1 «Народной Расправы» мы читаем:

«Скромная и чересчур осторожная организация тайных обществ, без всяких практических проявлений, в наших глазах не более, как мальчишеская игра, смешная и отвратительная».

Деятельности такого рода «Народная Расправа» противопоставляет совершенно иную. Революционерам необходимо, не ограничиваясь игрой в конспирации, «ворваться в народную мощь, расшевелить, сплотить и подвинуть его к торжественному совершению его же собственного дела».

В глазах Нечаева «доктринерствующие революционеры» были не союзниками в общем деле, а противниками, деятельность которых замедляет народное освобождение.

Знаменитый «катехизис революционера» разделяет все «поганое общество», против которого должен бороться настоящий революционер, на несколько категорий.

В § 20 «катехизиса» мы читаем:

«Пятая категория — доктринеры, конспираторы, революционеры в праздно глаголющих кружках и на бумаге. Их надо беспрестанно толкать и тянуть вперед, практичные головоломные заявления, результатом которых будет бесследная гибель большинства и настоящая революционная выработка немногих».

Несомненно, что этот параграф написанного Бакуниным «катехизиса» подытоживал практику, которой придерживался Нечаев. Из истории с арестом Натансона и Александрова мы имели уже случай убедиться в этом.

Выбившись в ряды интеллигентной молодежи, Нечаев не переставал чувствовать себя чужим в ее среде. Это очень хорошо подмечено В.И. Засулич. В своей статье «Нечаевское дело» она писала:

«Нечаев не был продуктом нашей интеллигентной среды. Он был в ней чужим. Не взгляды, вынесенные им из соприкосновения с этой средой, были подкладкой его революционной энергии, а жгучая ненависть, и не против правительства только, не против учреждений, не против одних эксплуататоров народа, а против всего общества, всех образованных слоев, всех этих баричей, богатых и бедных, консервативных, либеральных и радикальных. Даже к завлеченной им молодежи он если и не чувствовал ненависти, то во всяком случае не питал к ней ни малейшей симпатии, ни тени жалости и много презрения. Дети того же ненавистного общества, связанные с ним бесчисленными нитями, притом гораздо более склонные любить, чем ненавидеть, они могли быть для него средством или орудием, но ни в каком случае ни товарищами, ни даже последователями» [111].

В этом заключался весь трагизм положения, в котором оказался Нечаев. Правда, в Москве ему удалось создать довольно значительную по количеству участников организацию. Однако, крепостью и внутренней спайкой эта организация не отличалась.

Кроме оппозиции внешней, действовавшей против Нечаева со стороны и не входившей в созданную им тайную организацию, Нечаеву все время приходилось иметь дело с оппозицией внутренней, исходившей от людей, примкнувших к «Народной Расправе», но пытавшихся внутри ее вести свою линию, отличную от той, которую вел Нечаев, а когда им это не удавалось, начинавших уклоняться от работы в организации. Изучение этой внутренней оппозиции не входит в задачи настоящей статьи. Однако отметить наличность ее нам необходимо для того, чтобы мы имели возможность яснее представить себе всю сложность и тяжесть положения Нечаева. Ему приходилось напрягать все свои усилия, чтобы сдерживать недовольные элементы и спасти созданную им организацию от распадения и гибели.

Если Нечаеву и удалось в Москве сгруппировать вокруг себя значительное количество молодежи, то это еще не значит, что эта молодежь была полными его единомышленниками. После крушения нечаевской организации большинство ее членов навсегда отходит от революционной работы. М.Ф. Фроленко, лично знавший некоторых бывших членов «Народной Расправы», свидетельствует, что в 70-е годы «большая часть их относилась скорее отрицательно, а то и враждебно, к самому Нечаеву, перенося это и на самое дело, к которому он призывал» [112]. Те же немногие нечаевцы, которые продолжали участвовать в революционном движении, примкнули к работавшим в то время народникам. Ничего специфически нечаевского в них не осталось [113].

Если в Москве Нечаеву удалось сломить оппозицию и создать тайное общество, то в Петербурге он понес поражение. Члены Вульфовской коммуны, с одной стороны, и Негрескул со своими политическими друзьями, с другой, развили такую громадную энергию в противодействии Нечаеву, что парализовали все усилия его сторонников и добились провала задуманного им дела. Создать в Петербурге отделение «Народной Расправы» Нечаеву не удалось; дело ограничилось лишь несколькими немноголюдными кружками, оказывавшими поддержку Нечаеву.

Если учесть ту обстановку, в которой Нечаеву приходилось работать, — как в Москве, так в особенности в Петербурге, — то многое в так называемой «нечаевщине» становится понятным и находит себе историческое объяснение. Сложность обстановки, противодействие, на которое Нечаеву приходилось постоянно натыкаться, жестокая борьба, которую начали против него его идейные противники, внутренняя слабость созданной им организации, впитавшей в себя элементы, весьма ненадежные с точки зрения Нечаева, — все это заставило его не только по отношению к противникам, но и к товарищам по организации прибегать к приемам, имеющим характер морального насилия и обмана.

Лев Тихомиров был со своей точки зрения прав, когда в своих воспоминаниях писал:

«Насколько я мог слышать и понять, заговор Нечаева был некоторого рода насилием над молодежью. Идти так далеко никто не намеревался, а потому система Нечаева, — шарлатанство, надзор, насилие, — была неизбежна. Честным, открытым путем нельзя было навербовать приверженцев» [114].

Однако в приемах Нечаева была сторона, опасная для него самого. Эти приемы восстанавливали против него очень многих представителей радикально-настроенной интеллигенции и создавали почву, чрезвычайно благоприятную для появления и распространения различных нелестных для Нечаева слухов. Тот же Л. Тихомиров пишет:

«Нечаева масса молодежи считала просто шпионом, агентом-подстрекателем, и только выдача его Швейцарией, последующий суд и поведение Нечаева на суде подняли этого человека, или хоть память его, из болота общего несочувствия. До тех пор, повторяю, его терпеть не могли, и всякая “нечаевщина” была подозрительною» [115].

Противники Нечаева умело использовали недоверие революционных кругов к Нечаеву для полного дискредитирования его. Их оппозиция порой принимала характер сознательной травли, пример чего мы видели, когда знакомились с отношением к Нечаеву Негрескула, не церемонившегося, по его собственному признанию, распускать про Нечаева всевозможные «мерзейшие слухи», в справедливости которых он сам не имел твердой уверенности. Другими словами, «нечаевские» приемы не были чужды и его противникам. Это необходимо не упускать из вида при оценке так называемой «нечаевщины». «Нечаевщина» не была случайным явлением, корни которого надо искать исключительно в личности самого Нечаева. Она была результатом определенной исторической обстановки. Недаром элемент мистификации играл заметную роль во всем революционном движении 60-х годов, начиная с Заичневского, выступавшего от имени несуществующего в действительности Центрального Революционного комитета [116], и кончая Ишутиным, в котором в отношении приемов революционной работы можно найти не мало общего с Нечаевым [117].

Изучая взаимоотношения Нечаева и его противников, мы пришли к заключению, что в их лице столкнулись друг с другом представители совершенно различных психоидеологий, выросших на почве различных общественных культур и вышедших из среды различных общественных классов. В условиях русской жизни с ее самодержавно-крепостническим укладом у них нашлись общие задачи, сводившиеся к борьбе с этим укладом во имя интересов мелких товаропроизводителей. Но общие задачи, стушевывая до некоторой степени противоположность их стремлений и интересов, не могли уничтожить ее полностью. Они настолько расходились друг с другом в вопросах о путях своей деятельности и о средствах борьбы с общим противником, что не могли не чувствовать себя врагами. Сегодня для них стояла на очереди борьба против абсолютизма и крепостничества, а завтра, — после победы над этими противниками, если бы они победили их, — им предстояла борьба не на живот, а насмерть друг против друга. А это, конечно, не могло и теперь не сказаться на их взаимных отношениях, и на приемах их борьбы друг с другом.

Конечно, для объяснения так называемой «нечаевщины» полностью одного учета враждебных Нечаеву сил в революционном лагере еще недостаточно. Но мы и не ставили себе задачей дать в настоящей статье полное объяснение «нечаевщины». Нам надлежало лишь изучить ту атмосферу вражды, в которой Нечаеву пришлось работать и которая, — несомненно, — не могла не отразиться на приемах его деятельности. И в этом отношении мы можем констатировать, что изучение борьбы Нечаева с его идейными противниками приближает нас к правильному историческому объяснению революционной деятельности Нечаева.

1932 г.

Печатается по изданию: Революционное движение 1860-х годов. М.: Изд-во политкаторжан, 1932. С. 168–226.

Сканирование и обработка: Виктор Кириллов. Ряд устаревших орфографических и пунктуационных норм в тексте исправлен, ссылки приведены в соответствие с современным научным стилем.

@

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened